— Ничего не получится, — грустно сказал старичок, обращаясь к пустому углу, как будто там кто-то сидел.
Люк протер глаза. В углу по-прежнему было пусто, лишь танцевали пылинки в луче света от лампы.
— Не получится, — покачал ушастой головой старичок, отвечая на чье-то возражение. И голос его больше не был ни пронзительным, ни скрипучим, только усталым. — Не могу ничему учить его. В мальчике нет терпения.
Люк задохнулся. Выронил плошку. Не могу учить?! — Йода? — осторожно спросил он.
Старичок даже не оглянулся. Нахохлился.
Люк протянул к нему руку, да так и застыл. Одно дело: бред или горячка боя. Но сейчас… сейчас он не бредил! Он даже это жуткое варево не успел как следует распробовать.
— Он научится терпению, — сказал из пустого угла голос Бена Кеноби.
— Много гнева в нем, — возразил низкорослый магистр. — Как в отце.
— А я был другим, когда меня начали учить? Йода фыркнул.
— Он не готов.
— Я готов! — Люк подскочил, крепко приложился макушкой о низкий потолок и с размаху уселся обратно. — Я хочу… я могу быть джедаем! Я… Бен! Я могу… Бен, скажи ему: я готов… Я готов, — жалобно повторил он.
В углу все так же танцевали пылинки. Только Йода сидел у стола, опустив тяжелые веки.
— Готов ты? — скептически спросил он, в обманчиво сонных глазах скакали искры веселья. — Что знаешь ты о готовности?
Это мог быть шорох дождя за стеной, это мог быть сквозняк, но Люк был уверен: в пустом углу кто-то весело рассмеялся.
Йода строго посмотрел туда. Смех увял.
— Я учил джедаев восемьсот лет. Сам я решаю, кого можно учить. Кого — нет.
— Почему меня — нет? — беспомощно спросил Люк.
— Сосредоточенность иметь должен джедай, думать должен, — отрезал Йода и ткнул в него трехпалой лапой.
— Он сможет, — встрял невидимый Бен и вновь заработал свирепый косой взгляд.
— За ним следил я долгое время, — с отвращением сказал Йода, вновь тыча в Скайуокера паль-нем. — Всю жизнь он смотрел куда угодно… но не в себя. В горизонт, в небо, в будущее. Не в себя! Никогда не мыслил, где он, что делает. Х-мм? Пфуй!
Приключения. Хе! Забавы. Хе! Джедай не жаждет таких вещей.
— Но я следовал своим чувствам, — осторожно сказал Люк в защиту.
— Ты беспечен!
— И я был таким, если помните, — примирительно прошелестел голос Бена.
— Он слишком старый, — упрямо возразил Йода. — Слишком старый, слишком думает о себе, нельзя учить его!
— Я…
Йода оборвал его взмахом ладошки. Потом долго рассматривал ерзающего по полу парня, как будто хотел определить: что в нем хорошего. Потом отвернулся.
— Закончит он то, что начнет? — спросил он у пустого угла.
— Уже поздно поворачивать назад, — отозвался оттуда Оби-Ван.
— Я не подведу, — сказал Люк им обоим. — Я не боюсь.
Йода с сомнением хмыкнул.
— Еще будешь, молодой Скайуокер, — его сморщенное лицо исказила улыбка. — Еще будешь.
Только одно существо в Галактике, а, может быть, и во Вселенной, могло бы вселить страх в мрачный сумрак души Дарта Вейдера. И только его одного Повелителю Тьмы приходилось ждать, чтобы потом опуститься пред ним на колени.
Он ждал, а линейный крейсер «Исполнитель» медленно плыл в океане далеких огней, крошечный — несмотря на размеры — живой клочок, отделенный от пустоты только хрупкой броней. На всех палубах своим ходом шла жизнь, но никому из экипажа даже в голову не пришло бы побеспо-коить Дарта Вейдера в его личном покое — пустой, отгороженной от всего мира спальне. Но что бы они увидели, осмелившись заглянуть туда? Заметили бы они колыхание тяжелого черного плаща или дрожащий на поверхности маски отблеск страха? Едва ли. Дарт Вейдер мог бы бояться своего повелителя, но — не чувствовал ничего.
Ему даже почти захотелось, чтобы кто-то пришел, но никто не входил, и он ждал, сохраняя одинокое, терпеливое бодрствование. Он умел долго ждать. Очень долго. Наконец, хрипение динамика нарушило мертвую тишину пустой спальни. Дарт Вейдер ступил на плиту гологра-фического проектора и грузно опустился на одно колено, склоняя голову и не глядя на мерцающий голубоватый свет, конденсирующийся в укутанную широким простым плащом сухую фигуру. Низкий капюшон почти закрывал старческое изможденное лицо. Голограмма была огромна; в последнее время Император склонялся к демонстрации величия даже наедине с собственным учеником и доверенным лицом.