Свеча на столе чуть слышно треснула, пламя закачалось, бросая блики на лица мужчин. По стенам старого подвала запрыгали неровные тени. И стало тихо - только потрескивание фитилька.
- Понятно... Это то, что я думаю?
- Именно. Когда город протрезвел наконец настолько, чтоб слышать, по улицам уже вовсю кричали глашатаи, сообщая гражданам о прискорбном происшествии - герцог Соброн, неслыханное дело, оскорбил божью пару, а посему передается в руки Ордена Опоры для покаяния и просветления... Мол, преступление не столь велико, чтобы предавать суду и смерти, и, памятуя о многочисленных заслугах и воинских подвигах, герцогу оказывается милость, то есть возможность раскаяться...
- Милость? Понятно... Хорошо сработано.
- Аккуратно и продуманно. И с семьей все рассчитали. Сам герцог дома - никакой тюрьмы, никаких подземелий, сам Орден не карает, что вы, он только помогает грешному осознать свои заблуждения. А вот младшие сыновья при дворе. Его величество всемерно скорбит об их отце, что подавал столь пагубный пример юношам, и постоянно держит мальчишек при себе... так сказать, дабы внушить отрокам должные благие помышления. Придворные восхищаются добротой и благородством его величества. Понятно?
Свечка снова затрещала, разбрасывая искры, и Тир отвел глаза от стены - пляска теней напоминала засаду... волчью. Или орденскую. Как обложили, как обложили, сволочи! Благородство, а? Благородство...
- Понятно. Мои братья - заложники. И если отец исчезнет...
Договаривать он не стал, да и не понадобилось. Хорошо, когда тебя понимают с полуслова.
В руку ткнулось холодное. Кружка. Кажется, с лидийским красным. Скривив губы в сочувственной улыбке, Дан подтолкнул кружку, хлопнул по плечу и зажег еще пару свечей, к разгоняя тени ко всем злишевым порождениям.
Хорошо, когда тебя понимают...
- Мы тут уже кое-что сделали...
- Мы? - вино оказалось крепковатым, в голове зашумело уже с третьего глотка. Или это от голода?
- Я, Эрнесто, сержанто Марко, порочнык Варес Энуш, управляющий ваш... хватает народу. Герцога бы мы вытащили хоть сегодня, но без детей он не согласен. Так что предлагаете, парни?
- Марита, ну скоро уже?
- Терпи.
- Д я сроду столько на одном месте не сидела!
- А ты не сиди. Ты почитай. Ну-ка, где тут были Аркатовы "Росписи"?
- Мучительница... - прошелестел голос. - Как я страницы переворачивать буду? Локтем?
- Ты хоть одну прочитай? А дальше я сама переверну...
Лата бросила на "мучительницу" жалобный взгляд, но та осталась равнодушна. Сегодня она исполнила давнюю мечту и, отыскав "дорогую подругу" на складе семян, коварно завлекла ее в "баньку" - так Латка обозвала комнату для омовений. Правда, скоро обзываться у сельчанки не стало ни сил, ни возможности - Марита взялась за нее всерьез и на деле показала разницу между корнями мыльнянки и настоящим душистым мылом. А потом, безжалостно изъяв у Клода некоторые травки, сотворила из них особую смесь, обмазав подругу с ног до головы. Растерянная девушка даже не отбивалась - уже поняла, что бесполезно - и только иногда жалостным голосом выспрашивала, когда это кончится...
Но "это" все не кончалось и не кончалось. Даже когда девушке удалось выбраться из баньки, бессердечная Марита тут же набросила на нее простыню, спеленав и тем самым предотвратив попытку бегства, а потом скомандовав "Сидеть", закопалась в каких-то клодовых баночках. На пушинку у Латки даже возникли сомнения насчет того, в здравом ли разуме "дорогая подруга" - когда Марита стала подступать к ней с варежками... это летом-то!
- Мариточка, а ты уверена, что правильно их надеваешь? - робко спросила она спустя пару-тройку пушинок. Когда вторая пара варежек, вымазанных изнутри, оказалась у нее не на руках - это было бы еще знакомо и понятно! - а на ступнях.
- Еще как!
- Мрррррррряу! - прокомментировал кот. Серое чудовище тоже вело себя странно и защищать хозяйку от посягательств отчего-то не торопилось. А наоборот, с интересом обнюхав откупоренные баночки, цапнул крышечку от одной и принялся гоняться за ней по всей комнате. Вот и кстати.
Довольно усмехнувшись, Марита оставила Латку на круглом табурете (долго еще придется привыкать к здешней мебели, долго), строго наказав никуда не удирать и ничего не снимать. А сама, усевшись на мягкое сиденье "дивана" (по крайней мере, так называл эту странную лавку Аркат) и придвинула к себе иголки и раскопанный в кладовой кусок ткани...