Стучу костяшками пальцев по стальному листу, как дома папа стучал по гипсокартону, ища стойку каркаса, чтоб повесить картину. Может быть, звук подскажет, что там, за стеной. На мгновение я переношусь в прошлое, в тот день, когда колотила по этой стене, кричала, рыдала и цеплялась за металл, в отчаянии ища выход. На меня наткнулся Орион, один из немногих добрых людей на корабле, и я подумала тогда, что он — друг. Не убийца.
Сосредоточиваюсь на звуках. Тук–тук. Тук–тук.
Тук–тук. Тут ничего нет. Тук–тук. Тук–тук. Тук–тук. Что за чепухой я страдаю? Идиотское занятие. Тук–тук. Ту–у–ук–ту–у–ук.
Рука замирает. Справа, почти по центру гравтрубы, звук становится гулким. Наклоняюсь ближе.
И тут я его вижу. Тонкий, запыленный, почти незаметный.
Шов в стене.
Пробегаю пальцами по контуру обнаруженной двери. На ней нет ни ручки, ни петель, значит, дверь должна открываться внутрь. Надавливаю, но она не поддается. Нажимаю своим весом, так что ноги скользят по земле, оставляя на ней шрамы–борозды.
Дверь приоткрывается.
Внутри темно.
Она не хочет распахиваться шире, так что мне приходится просачиваться внутрь. В полоске света, идущей с уровня фермеров, я различаю во тьме большую ручку на двери, металлический пол, квадратную панель на стене на уровне глаз.
И лестницу.
Всем своим весом наваливаюсь на дверь с той стороны, и трехдюймовый кусок металла встает на место. На секунду меня охватывает паника, и я тяну за огромную ручку, так что дверь слегка распахивается, открывая тоненькую полоску травы и земли уровня фермеров. Отсюда можно выбраться. Вздохнув с облегчением, снова ее закрываю.
Здесь пусто и тихо. Делаю глубокий вдох, а шум моего дыхания удивляет меня сильнее, чем вкус пыли и спертый воздух.
В чернильной темноте совсем ничего не видно. Я шарю по прохладной металлической стенке, пока не натыкаюсь пальцами на пластиковый квадрат, утопленный в стену, который заметила, когда заходила. Пластик держится на петлях, а под ним спрятан выключатель, точно такой же, как на Земле. Неудивительно, что свет тут включается по–старому, ведь это место входит в изначальную конструкцию корабля.
Но включается не верхний свет; вместо этого светиться начинают ступени. Я подбираюсь ближе, и шаги мои глухо отдаются на металлическом полу. Тоненькие полоски светодиодов бегут по перилам с обеих сторон лестницы и по передней части каждой ступеньки. Огоньки заключены в пластиковые трубки, почти как наружные рождественские гирлянды.
Тут мои мысли замирают.
Раньше, подумав о Рождестве, я непременно начала бы вспоминать Землю и мучиться болезненной тоской по всему, что мне никогда уже не вернуть.
Теперь же я мысленно произношу это слово и не чувствую ничего, кроме отголоска тупой, фантомной боли в ампутированной части жизни.
Встряхнув головой, кладу руку на перила. Из–за огней пальцы будто светятся розовым. Поднимаюсь на первую ступеньку и смотрю вверх — лестница уходит все выше и выше, расходясь в стороны, как уровни на парковке. Пытаюсь подсчитать, сколько раз она поворачивает, но вверху огни сливаются в единое пятно. «Годспид» оказывается высотой с небоскреб. Когда мы в последний раз были в Нью–Йорке, я допыталась подняться на Эмпайр–стейт–билдинг по лестнице. Мы с родителями побежали наперегонки, я одолела сорок пролетов и сдалась — даже полпути не осилила. Эта лестница, кажется, больше раза в два — она тянется через весь корабль, до самого уровня хранителей, к Старшему.
А где же криоуровень? Где ступеньки, что ведут туда, вниз?
От лестницы бреду к стене. Там, снаружи, космос… а дальше планета. Так странно. Стена уровня фермеров определенно тоньше — металл относительно теплый, а дверь не слишком тяжелая, а ведь она той же толщины, что и стена. А вот внешние стены кажутся громадными. Стальные балки выгибаются вверх под меньшим Углом, чем купол над фермерами. Заклепки здесь гораздо, гораздо толще, размером с мою ладонь.
Прикладываю руку к металлу, и на ней остается рыжевато–коричневая пыль. Эта стена холодней, и выглядит она солидно и тяжеловесно.
И все же на уровне фермеров, где просторно, светло и тепло, я чувствую себя в ловушке, в клетке. А здесь, вплотную с толстой, тяжелой стеной, в узком изогнутом коридоре, полутемном, пахнущем металлом и пылью, — здесь я чувствую себя ближе к миру.
К свободе.
Вскоре обнаруживается и вторая лестница, змеящаяся вниз между центром «Годспида» и Вселенной. Ее ступени более узкие и крутые, они спускаются вниз, видимо, на криоуровень. Мне ужасно хочется исследовать ее — единственное место, в которое она может вести, это последняя, запертая комната. Но нельзя идти туда без Старшего. Исследовать корабль без него кажется мне предательством.