А потом я рассказываю, что Лютор мне угрожает. Стараюсь говорить как можно менее эмоционально, но, когда описываю, как он гнался за мной по полю, как его раззадоривали мои попытки вырваться, голос все равно срывается.
К чести Старшего, он не перебивает — ни разу.
— Я по глазам видела, Старший, — объясняю. — Он знал, что делает. Он знал, и ему это нравилось. — Вспоминаю, как он медленно облизывал губы. — До сих пор нравится. Мы для него — дичь. Он играет с нами, как кот с мышью.
Смотрю на Старшего — в первый раз с того момента, как начала говорить. В траве рядом с ним темнеют глубокие борозды, шрамы, будто следы когтей. Заметив мой взгляд, Старший разжимает кулаки, и из них сыплются комья земли.
— Спасибо, что рассказала, Эми. — В его голосе звучит такой холод, что мне вспоминается голос Старейшины.
Тянусь к нему и хватаю за предплечье. Все мышцы болезненно напряжены.
— Я так зациклился на Барти и на том, какую он там задумал революцию, — говорит Старший. — И забыл, сколько зла может натворить даже один жестокий человек.
Мне хочется, чтобы он посмотрел на меня, но он упорно глядит в землю.
— В Регистратеке тогда… это был Лютор. Это он кричал, что может делать все, что хочет. Возможно, Барти даже от него заразился этой мыслью.
Старший поднимается на ноги.
— Спасибо, что рассказала, Эми, — повторяет он.
— Старший?
Но он уже уходит прочь, сжимая перепачканные травой и грязью кулаки.
49. Старший
— Старший, там… ты нужен в Городе.
Вызов от Дока поступает в самое неподходящее время. Когда Эми все мне рассказала, я сразу же решил разыскать Лютора. В жизни еще никогда не был настолько зол. Я все еще чувствую, как ярость струится по венам, хотя и успела немного подостыть.
— Космос побери! Я только и делаю, что бегаю по всему кораблю! Как меня это достало!
На секунду в вай–коме настает тишина.
— Тебе недолго осталось этим заниматься.
Сначала я думаю, что он говорит о нашей планете, но нет… я ему еще не рассказывал. В курсе только Эми и главные корабельщики.
— В каком смысле?
— Старший, это полный хаос. Это… бунт.
— Зараза!
— Думаю, это Барти, но… в общем, тебе нужно все увидеть самому.
От криоуровня до Города путь неблизкий, но тревога в голосе Дока подгоняет меня. Еще не добравшись, я уже понимаю, что случилось что–то очень–очень плохое. Сначала это становится слышно… или, скорее, не слышно. Не слышно привычных звуков Города, дневного фонового шума множества живущих и работающих здесь людей. Вместо него раздаются лишь приглушенные голоса и шаги.
И тут я вижу.
Пункт распределения продовольствия находится в конце главной улицы — вот там–то все и собрались. И все смотрят на одно и то же.
На мертвое тело Фридрика.
Его тело так густо оклеено медпластырями, что они похожи на чешую. Кто–то взял огромный отрез ткани, видно, стащил в квартале ткачей, и вывесил его из окна третьего этажа. Тело Фридрика висит посредине, кое–как прижимая ткань руками и головой, перекинутыми вперед.
По импровизированному транспаранту тянется надпись огромными черными буквами: Следуй за лидером.
— Это послание! — раздается вдруг рык. Оторвавшись от ткани и тела, я опускаю взгляд к фасаду пункта распределения. Перед ним стоит Барти.
И понимаю, что люди молчали не потому, что смотрели на мертвого Фридрика. Они молчали, ожидая, что скажет Барти.
— Все, кто не будет слепо подчиняться лидеру, — издевательски повторяет он, — будут устранены! Мы ведь видели, что случилось со Стиви? Стоило ему сказать слово против Старшего — и все, готов!
«Сказать слово» — это все–таки преуменьшение. В конце концов, он мне кулаком по лицу врезал.
— И все мы знаем позицию Фридрика! Он пытался спасти нас, держать кладовые под контролем — и вот чем это кончилось! Старший заставил его раздавать еду, а теперь ее не хватает! А когда он возмутился… — Барти делает драматическую паузу и указывает рукой вверх, на тело. — Его заставили замолчать!
Если Барти пытается разжечь революцию, то у него не особенно получается. Передние ряды поддерживают его криками, но я не могу удержаться от злорадной улыбки, видя, что как минимум две трети толпы молчит — люди, конечно, нервничают, но не настолько, чтобы сбросить единственное правительство, которое у них когда–либо было.