Он разводит руки и показывает на комнату вокруг себя.
ОРИОН: Если двигатели выйдут из строя, если забарахлит система жизнеобеспечения, если «Годспид» не может больше нас защищать, тогда и только тогда — нам придется покинуть корабль.
Глаза его смотрят куда–то поверх камеры, в пространство.
ОРИОН: Эми, я с самого начала понял, что правда для тебя важнее всего. Когда мы впервые встретились, ты сидела у стены и плакала, помнишь? Я сказал тебе, что все будет хорошо, но я видел, что тебе будет мало одних обещаний. Ты хотела правды, даже если эта правда — горькая.
Украдкой смотрю на Эми — она сейчас еще бледнее, чем обычно.
ОРИОН: Ну что ж, вот она — правда. Что с ней делать — выбирай сама. Я не знаю, какое решение верное. Старейшина считал, что я знаю слишком много. Он боялся моего решения — я сам боялся. До сих пор боюсь. Остаешься ты. Теперь ты знаешь правду, Эми, и ты должна сделать выбор.
Орион тяжело вздыхает. Эми не дышит вовсе.
ОРИОН: Настолько ли плоха ситуация на корабле, чтобы добровольно выйти к чудовищам, которые ждут на планете? Стоит ли рисковать своей жизнью и жизнями всех на борту? Если да, начинайте посадку. Если придется, используйте шаттл. Но. Но, если «Годспид» по–прежнему может быть вам домом, если можно остаться на борту… не Рискуйте.
Эми делает долгий, дрожащий выдох. Словно услышав ее, Орион опускает взгляд. Кусая губы, она впитывает в себя его последние слова.
ОРИОН: Это — крайняя мера.
Снова черный экран.
«конец видеофайла»
64. Эми
Выпускаю пленку из рук и смотрю, как она планирует на пол.
— То есть, — медленно спрашивает Виктрия, — нам можно остаться на корабле? Навсегда? — Ее взгляд перебегает на планету за окном.
— Нет, — качаю головой. — Нет.
— Единственная пострадавшая часть корабля — это мостик. Мы могли бы остаться… здесь… — Старший затихает под моим сверлящим взглядом.
— Из–за чудовищ? Вы боитесь того, что живет там, на планете? — Я закатываю глаза. — Слушайте, видела я эту оружейную. Можно даже не волноваться. А капитан ваш — он просто перекусил. Или не хотел терять власть. Да вы только посмотрите — придумал себе, что все будет ужасно, скрыл все данные о планете и назначил себя королем корабля. Да он не просто трусом был, а еще и с манией величия! Ему дела не было ни до посадки ни до свободы, лишь бы власть оставалась в его руках. И ему удалось каждого на корабле убедить в своей правоте — даже вас! — К концу этой тирады я сама себя так накрутила, что дышу с трудом. — Я сойду с этого чертова корабля. Мне плевать, если, когда я открою дверь, меня сожрет монстр из–под кровати — главное, хоть на секунду отсюда выберусь!
— Нет! — рявкает Старший. — Извини, но нет. Это смешно. Мне все равно, что тебе не терпится. На это стоит потратить время. Стоит убедиться, что мы не умрем в ту же минуту, как высунем нос из шаттла!
Он перестает кричать, и комнату наполняет звенящая тишина. Лицо у меня горит: я буквально слышу, как остальные мысленно повторяют слова Старшего. Барти смотрит него с каким–то напряженным, яростным изумлением. Я и правда веду себя как испорченный ребенок в истерике.
Но нельзя показать мне планету, а потом просто ее отобрать.
— Неужели вы сможете жить дальше на «Годспиде» после того, как увидели ее? — спрашиваю я почти шепотом, показывая рукой в сторону окна.
Старший не смотрит на планету — он смотрит только на меня.
— Нет, — отвечает он. — Нет, я не смогу.
Барти откашливается. Не знаю, сердится он или боится — его глаза прикованы к Старшему, но он неловко переминается с ноги на ногу.
— Я предлагаю голосование. Если люди не хотят улетать…
— Они останутся? — спрашиваю недоверчиво. — Ты серьезно?
— С чудовищами или без них, у нас больше шансов выжить на планете, чем здесь, — говорит Старший. Барти поворачивается к нему. — Запасов продовольствия больше нет.
— Мы можем еще вырастить, — начинает Барти, но его прерывает громкое «бум!».
— Что это было? — спрашивает Виктрия.
Этот звук не был похож на оглушительный грохот взрыва. Скорее что–то тяжелое стукнулось об пол где–то вдалеке.
Но мы на этом уровне одни.
По крайней мере, нам так казалось.
Мы выходим с мостика через последнюю запертую дверь. С этой стороны она открывается без кода, и Старший догадывается поставить в проход стул, чтобы она опять не захлопнулась.
В коридоре пусто, остальные двери закрыты и заперты. У меня внутри все переворачивается — что, если кто–то тронет криоконтейнеры? Там же мои родители! Сквозь панику заставляю себя мыслить логически. Сердце колотится в ушах, требуя бежать к ним. Но нет… Глубоко вдыхаю. Криоконтейнеры стучали бы как стекло, а это определенно грохот металла по металлу.