— Выхода не существует в принципе?
— Принципиальный выход есть всегда, — ровно ответила Кимпс. — Но нет возможностей к его осуществлению, — тут же оговорилась она. — Главная компьютерная система корабля, которую принято обозначать термином «Кибермозг», мертва.
— Безвозвратно? Ее нельзя попытаться оживить?!
— Я могу подать питание, не опасаясь пробуждения оставшихся после катастрофы боевых программ, но Кибермозг не заработает вновь, — ответила Кимпс. — Я уже пыталась это сделать… — призналась она.
— И что? Что в результате?
— Я установила, что поврежден сам Центральный Процессор Ковчега. Он не работает.
— Что такое процессор? — потребовал объяснения Рогман.
— Это устройство логической обработки информации. Мозг, если объяснять упрощенно. Центр, куда стекаются информационные потоки, место, где они обрабатываются и на их основе принимается решение.
— Он управлял Ковчегом? — переспросил Рогман, еще не понимая, что тревожит его, заставляя задавать эти вопросы. Многое, очень многое оставалось неясным, загадочным, и он ощущал себя слепцом, который на ощупь пытается поймать шныряющее под ногами юркое животное.
Если повезет, то я его поймаю…
— Он не управлял Ковчегом, — ответила Кимпс. — Он существенно упрощал процесс управления.
Рогман задумался.
Он не представлял себе, что значит управлять. Просто высказывать свои желания? Нет, скорее всего, что нет и тысячу раз нет, иначе одна его мысль могла бы видоизменить Мир.
Он попытался представить себе Ковчег, каким тот был когда–то давно, до роковой катастрофы, что произошла на самых нижних уровнях Мироздания.
После некоторых усилий, явно подкрепленных молчаливой помощью Кимпс, ему удалось создать некоторое весьма смутное и условное представление о том, как отправлялись основные функции исполинского рукотворного Мира…
Ковчегом управляли тысячи различных машин. Термин «машина» он понял достаточно ясно. По своей сути сам Ковчег когда–то представлял собой единый, целостный механизм. Перед мысленным взором Рогмана плавала навязчивая и весьма утрированная картинка: огромный прозрачный шар, внутри которого вертится множество шестеренок…
— Рогман… — раздался голос Кимпс. — Ты уже убил себя однажды. Не делай этого снова… прошу!
— В чем дело? — вяло отозвался он, с трудом заставив собственное сознание подниматься вверх, тянуться к ее голосу, выплывая из черной пучины информационного водоворота.
— Ты сойдешь с ума… Твоя личность разрушится. Ты не можешь объять необъятное, Рогман…
Он слышал ее голос. Он видел призрак, что витал вокруг. Но он не мог определить, сколько прошло времени с того момента, как он погрузился в пучину размышлений, пытаясь понять новую суть знакомых с детства вещей.
Ему не было страшно. Он не испытывал ни боли, ни дискомфорта. Он просто растворялся в окружающем его хаосе, пытаясь почерпнуть из него крупицы здравого смысла.
Возможно, Кимпс права. Он распадался как личность.
Он распадался, чтобы воссоединиться вновь.
* * *
…Бриан спал, неловко притулившись к выпуклому борту прозрачного колпака камеры биореконструкции. В другое время воин пришел бы в ужас, скажи кто–нибудь, что ему доведется вот так уснуть в страшном окружении хрустальных гробов, но непомерная усталость, помноженная на невероятное моральное напряжение нескольких последних суток, в конце концов взяла свое.
За минуту до того, как уснуть, он сидел, облокотившись о колпак, под который по приказу Кимпс положил раздетое донага тело Рогмана, и думал о странном, невероятном голосе, что разговаривал с ним полчаса назад.
Бриану не верилось, что этот голос принадлежал блайтеру. В сознании воина не умещалось подобное раздвоение — он видел неподвижное, бесчувственное тело, все обрызганное какой–то пеной, переплетенное множеством проводков, которые, точно змеи или черви, полезли из стенок саркофага, как только захлопнулась его прозрачная крышка… и в то же время он явственно слышал этот голос, который хоть и звучал от стен и сводов помещения, но говорил словами и интонациями, присущими его другу!..
Пока он раздумывал над этим смущающим рассудок событием, глаза воина начали смыкаться. Отяжелевшие веки закрылись, и он погрузился в чуткий, тревожный сон.
Постепенно его дрема стала глубже. Он даже не услышал, как что–то защелкало в стенах зала и на него внезапно упал рассеянный луч зеленого света. Он остановился, сфокусировавшись на затылке Бриана, и спустя несколько минут тот уже спал совершенно беспробудно.