* * *
— Сегодня девочка четырнадцати лет, Йоко, пришла ко мне с заявкой: она хочет родить. Нет, она никого не любит, мальчишки ей неинтересны. Она хочет ребенка.
— Почему нет?
— Потому что она сама ребенок!
— Твои слова: мы не имеем права на длинное детство.
Волны с такой силой бились о берег, что вздрагивал песок и рушились подсыхающие замки. Час назад здесь гуляла группа Лизы, они вместе строили готические шпили с остриями такими высокими и тонкими, что на верхушке помещалось всего несколько песчинок, и Йоко тоже была с ними. И ничего не сказала.
— Я не понимаю тебя, Лиза, — сказала Мария. — Я помню тебя младенцем… Твои первые слова… Знаешь, некоторые дети и подростки любят приврать. Ты не врала никогда…
— Я не вру.
— Хорошо. Ты рассказываешь сказки. Раньше были страшные, а теперь… добрая. То есть тебе кажется, что она добрая. Ты придумала ее, чтобы облегчить детям утрату?
— Не хочешь — не верь. Твое дело. Не нужно никуда спешить: папа сам все расскажет, когда придет время.
— Дети хотят рожать детей, чтобы поскорее выполнить предназначение и уйти к родным, на Землю.
— И почему ты не радуешься? Ты же этого хотела! «Новое поколение», «наше предназначение», «мы несем цивилизацию»…
— Не ценой лжи! Правда — вот она: после смерти мы умираем. Земли больше нет, ни для кого. Наша цель не в прошлом, а в будущем! Мы продолжаем себя в будущих людях, в наших детях…
— Пафос–офф. Чего ты от меня хочешь, Мария?
Соленая вода, высыхая, стягивала кожу. Женщина напротив молчала, очень долго, непривычно. Обычно Мария не тратила время на драматические паузы.
— Максим говорил обо мне? В твоем видении?
— Это не было видение, обычный сеанс связи. Только после смерти.
— Он упоминал меня? Просил что–то передать?
— Н‑нет.
— Жаль, — тяжело сказала Мария. — Для меня у тебя сказки не нашлось.
И пошла прочь от прибоя — тяжело переставляя увязающие в песке ноги.
«ЛУЧ». МАРИЯ
После смерти Максима она зачем–то вернулась к давнему развлечению — шитью. Она вспомнила, как придумывать фасоны и строить выкройки и как вязать крючком. Элементарное усилие, моделирующее смысл: ты закончишь работу и наденешь эту красивую вещь. План — усилие — результат. И так день за днем.
«Луч» предлагал ей вязальные машины, напечатанные на заказ на 3D‑принтере, станки для любых рукоделий и экзотических ремесел, ведь основа цивилизации — осознанная работа руками. Но Мария вязала своим единственным привычным крючком и моделировала на бумаге, как это делали поколения мастериц и мастеров.
Приходил ее бывший муж, отец их детей, Крис. Просил связать то свитер, то гетры, объяснял, какого цвета и фасона. Он говорил и делал ровно то, что должно было ей помочь, но Мария не могла ему простить, что тот жив, а Максим — нет.
Приходили выросшие дети, Леша, Джонни, Света. Читали вслух свои стихи, играли в покер. Давно посторонние, самостоятельные люди, они не длили свой визит ни секундой меньше, чем это было бы приличным, и ни секундой больше.
Каждую ночь ей снилось, что она собирает вещи для большого переезда. Это было странно, потому что, переступив порог своей комнаты на «Луче» двадцать три года назад, она никуда не переезжала и вещей у нее было мало. Во сне она выбиралась из гостиниц, в которых когда–то жила, и других, придуманных, фантастических, зыбких. Выезжала из своего дома, где в каждой комнате громоздились узлы и коробки. Связывала бечевкой книги, и этот сон принадлежал, наверное, не ей. Бумажные книги уже в ее детстве хранились только в музеях.
Каждое утро она просыпалась в приступе тревоги. Ей казалось, что сердце не на месте и странно колотится. Но начинали петь птицы, теплым светом озарялся потолок, расписанный объемными узорами, и Мария понимала, что срок ее жизни пока не вышел и, когда выйдет, неизвестно.
У нее на корабле появился враг. Смешно сказать — у нее, у Марии! Врагу было восемнадцать лет, это не просто смешно — позорно. Тем не менее Мария вынуждена была себе признаться: она думает о девчонке как об опасном враге.