Тигр
Конечно, у них есть картинки лун, и солнц, и зверей — все с ярлычками. В библиотеке можно видеть на больших экранах, как бегают на четвереньках по какому–то ворсистому ковру здоровенные туши, и голоса говорят тебе: «мустанги в Вайоминге», или «ламы в Перу». Некоторые клипы забавны. Иные хочется потрогать. А третьи пугают. Есть одна картинка — лицо, поросшее золотыми и черными волосами, и устрашающе ясные глаза смотрят сквозь тебя, и не видят, не любят тебя, и не знают твоего имени. Голос объясняет: «Тигр в зоопарке». А потом дети играют с какими–то «котятами», а те ползают по ним, и дети хихикают. Котята здоровские, как куклы или малышня, только потом один из них оборачивается, смотрит на тебя — а у него такие же глаза: круглые, ясные, не ведающие твоего имени.
— Я Синь! — громко кричит Синь котенку на экране.
Котенок отворачивает мордочку, и Синь плачет. Прибегает учитель с утешениями и расспросами.
— Ненавижу! — хнычет пятилетняя девчонка. — Ненавижу!
— Это лишь клип, — объясняет взрослый с высоты своих двадцати пяти. — Он тебя не тронет. Он ненастоящий.
Настоящие только люди. Только люди — живые. Папа говорит, что его растения — тоже живые, но люди — они живые по–настоящему. Люди тебя знают. Знают твое имя. Любят тебя. А если не знают, как малыш Алидиной кузины из четвертой школы, им можно сказать, и тогда они узнают.
— Я Синь.
— Сынь, — повторяет мальчик, и девочка пытается научить его говорить правильно, не Сынь, а Синь, хотя разница есть, только когда говоришь по–китайски, и это все равно не важно, потому что они сейчас будут играть в гонку за лидером с Рози, и Леной, и всеми остальными. Ну, и с Луисом, конечно.
Если мало что отличается от тебя сильно, даже малое отличие кажется большим
А Луис очень отличался от Синь. Для начала у него был пенис, а у нее — вульва. Когда они как–то сравнивали свои отличия, Луис заметил, что слово «вульва» нравится ему больше — оно такое теплое, округлое, мягкое. А «влагалище» вообще звучит величественно. «А Пе–енис–пи–пинис, — жеманно передразнивал он, — тоже мне! Похоже на пися–нися–сися. Для такой штуки нужно более подходящее имя». И они вдвоем сели придумывать. Синь сказала «Бобвоб!» А Луис заявил «Гобондо!». В конце концов, сгибаясь от хохота пополам, они сошлись на том, что когда эта штука лежит — то бобвоб, а вот если поднимается — и правда вылитый гобондо. «Гобондо, стоять!» — кричал Луис, и член его правда приподнял чуть–чуть головку над шелково–гладким бедром. «Смотри, знает свое имя! А ты позови?» Она тоже позвала, и ей тоже было отвечено, хотя Луису пришлось немного помочь, и они хохотали, пока все трое не обмякли от смеха и не распростерлись на полу комнаты Луиса, куда всегда шли после школы, если только не отправлялись к Синь.
Одевание одежд
Синь ждала его просто ужас сколько и предыдущим вечером никак не могла уснуть — все лежала и ворочалась. А потом вдруг оказалось, что к ней уже наклоняется отец в праздничном костюме — длинных черных брюках и белой шелковой курте. «Просыпайся, соня, свое Посвящение пропустишь!» Она вскочила с кровати, испугавшись, что и правда, так что отец тут же серьезно поправился: «Нет, нет, шучу. Времени хватает. Тебе же пока не наряжаться!» Шутку Синь поняла, но рассмеяться от расстройства и волнения не сумела. «Помоги мне причесаться!» — проныла она, цепляя расческой узелки в густых черных волосах. Отец нагнулся помочь ей.