— Вот это мне нравится, — заметил Луис.
Синь всмотрелась в экран — которое?
Что за печаль я вижу в глубине твоей улыбки?
Обнять хочу ее, как спящее дитя.
Строфа получилась такая короткая, что прежде Синь как–то не обращала на нее внимания, но теперь ей показалось, что вышло неплохо.
— Это про Яо, да? — поинтересовался Луис.
— О моем отце? — воскликнула Синь. Щеки ее загорелись от смущения. — Да нет! Это любовное!
— Ну а кого ты еще любишь, кроме отца? — спросил Луис со своей обычной ужасной прямотой.
— Много кого! И любовь, это… Она бывает разная …
— Да ну? — Он задумчиво воззрился на нее. — Я не сказал, что это стихи о сексе. Мне так не кажется.
— Странный ты, — отрубила Синь, ловко выхватив читник у него из рук и закрыв папку под названием «Оригинальные стихотворения 5‑Лю Синь». — С чего ты вообще решил, что разбираешься в стихах?
— Разбираюсь я в них не хуже тебя, — поправил, как всегда, занудливо–честный Луис. — Яписать их не умею. А ты можешь. Иногда.
— Никто не может всякий раз выдавать шедевры!
— Ну… — Когда Луис говорил «Ну…», у Синь всегда ёкало под ложечкой. — Может быть, не буквально всякий, но у великих процент удач на удивление высок — Шекспир, например, или Ли Бо, или Йетс, или 2‑Элай…
— Ну а что толку им подражать? — взвыла Синь.
— Я не имел в виду, что ты должна подражать им, — ответил Луис, чуть промедлив и уже другим тоном. До него дошло, что она могла обидеться на его слова, и это его огорчало. Когда Луис огорчался, он всегда вел себя очень вежливо. Синь прекрасно понимала, что он чувствует и почему, и что он сделает теперь, и осознавала яростную, скорбную нежность к нему, которая вздымалась в ее сердце, саднящую нежность.
— Да ерунда все это, — бросила она. — Слова — они такие неопределенные. Предпочитаю математику. Пошли, встретимся с Леной в качалке.
Когда они шли по коридору, Синь пришло в голову, что те строки, что понравились Луису, были не о Розе, как думала она сама, и не об ее отце, как показалось ему, а о нем, Луисе. Но все это были глупости, ерунда. Ну и пусть из нее не выйдет Шекспира. Зато она обожает Диофантовы уравнения.
4‑Лю Яо
Как крепко было их прибежище, их защита! Все жители мира находились в большей безопасности, чем любой принц, любой избалованный выкормыш богатеев в прежние времена; в большей, чем любое дитя на Земле.
Здесь нет холодных ветров, на которых можно замерзнуть, или вязкой жары, на которой исходишь потом. Нет эпидемий, простуд, лихорадок и зубной боли. Нет голода. Войн. Оружия. Угроз. Ничто в мире не представляет угрозы, кроме той лишь угрозы, в которой мир находится постоянно. Но это — константа его бытия, состояние, о котором невозможно даже подумать, и только сны порой напоминают о нем — кошмары. Гнутся, трещат, лопаются стены мира. Беззвучный взрыв. Фонтан кровавых капель, и капелька тумана в звездной тьме. Все в мире находилось в постоянной опасности, угроза окружала мир. Такова природа безопасности — она отодвигает угрозу вовне.
А люди живут — внутри. Внутри своего мирка, его крепких стен и крепких законов, созданных и поддерживаемых, чтобы защищать и оберегать людей своей мощью. В этом мире живут люди, и угрозу ему могут создать только они сами.
— Люди опасны, — смеялся Лю Яо. — Растения с ума не сходят.
По профессии Яо был садовник. Это значило, что работал он ремонтником гидропонного оборудования и одновременно — генетическим контролером–ботаником. В садах он проводил все рабочие дни и большую часть вечеров. Жилое пространство 4–5‑Лю наполняли растения — плетистые тыквы в вазонах, цветущие кусты в горшках с почвой, эпифиты, развешанные вокруг вентиляционных решеток и светильников. Большая часть растений была результатом генетических экспериментов и быстро погибала. Синь казалось, что ее отец жалеет этих нечаянных уродцев и из чувства вины приносит их домой, чтобы позволить им умереть в мире. Иные плоды опытов под его терпеливым присмотром вызревали и с триумфом возвращались в лабораторию под слабую просительную улыбку Яо.