Мое беспокойство усиливалось, и неизменное душевное равновесие Ренфри нисколько не помогало. Однажды, в конце третьего месяца, я как раз лежал на койке, погруженный в невеселые мысли о нашем положении, когда дверь открылась и вошел Ренфри.
В руках у него были парализатор и веревка. Направив оружие на меня, он сказал:
— Мне очень жаль, Билл, но Касселлахат советовал мне не рисковать. Лежи спокойно, пока я тебя свяжу.
— Блейк! — заорал я.
Ренфри покачал головой.
— Бесполезно, — сказал он. — Я уже побывал у него.
Рука, в которой он держал парализатор, нисколько не дрожала, глаза его были холодны, как сталь. Единственное, что я мог сделать, это напрячь мускулы, когда он меня связывал, и помнить, что по крайней мере в два раза сильнее его.
«Он наверняка не сможет связать меня слишком крепко», — подумал я.
Наконец он закончил.
— Не сердись, Билл, — сказал он. — Мне неприятно это говорить, но оба вы слишком разгорячились, прибыв на Центавр. Это лечение, рекомендованное психологами, с которыми консультировался Касселлахат. Предположительно, это вызовет у вас шок, такой же сильный, как и прежде.
Поначалу я не обратил внимания на его слова о Касселлахате, но потом меня осенило: невероятно, но Ренфри убедил Касселлахата, что мы с Блейком спятили! Все месяцы нашего общего путешествия он держался молодцом, чувствуя ответственность за нас. Это была тонкая уловка. Вопрос лишь в том, что должно стать причиной шока?
— Это не затянется надолго, — услышал я голос Ренфри. — Мы как раз выходим на орбиту звезды–отшельницы.
— Звезда–отшельница! — воскликнул я.
Он не ответил. Когда дверь за ним закрылась, я начал возиться со своими путами, не переставая рассуждать.
«Что там говорил Касселлахат? Что звезды–отшельницы держатся в пространстве благодаря неустойчивому равновесию. В этом пространстве».
Пот стекал по моему лицу: я представил, что нас отбросит в другую плоскость пространственно–временного континуума. Когда я освободил наконец руки, то почти почувствовал, как корабль падает вниз.
Я был связан не настолько долго, чтобы путы успели затормозить кровообращение, поэтому сразу направился в каюту Блейка. Две минуты спустя мы уже шли к рубке.
Ренфри мы застали врасплох. Блейк схватил его парализатор, а я одним мощным рывком выдернул его из кресла и швырнул на пол.
Он лежал неподвижно, вовсе не сопротивляясь и скалясь в усмешке.
— Слишком поздно, — сказал он. — Мы приближаемся к первой ступени нетерпимости, и ничего нельзя сделать, разве что подготовиться к шоку.
Я почти не слышал его. Тяжело опустившись в кресло у пульта управления, я уставился на экраны. Ничего не было видно, и это меня поразило. Я взглянул на регистраторы: они яростно дрожали, отмечая небесное тело БЕСКОНЕЧНЫХ РАЗМЕРОВ.
Довольно долго смотрел я на эти невероятные данные, потом передвинул рукоять деселератора. Под напором полной тяги аделедиктандера корабль замер. Зримо представив себе две силы, противостоящие друг другу, я выжал рукоять до упора.
Падение продолжалось.
— Орбита, — услышал я голос Блейка. — Выведи нас на орбиту.
Дрожащими пальцами я постукивал по клавиатуре, вводя новые данные размера, гравитации и массы светила.
Отшельница не оставила нам ни одного шанса.
Я попытался рассчитать другую орбиту, третью, четвертую… Наконец я вычислил орбиту, которая увела бы нас даже от мощного Антареса, но жуткое падение продолжалось.
Экраны были по–прежнему пусты — ни следа материи. На секунду мне показалось, что я смутно вижу пятно большей черноты на фоне мрака космического пространства, но уверенности у меня не было.
Наконец в порыве отчаяния я присел возле Ренфри, который даже не пытался подняться.
— Слушай, Джим, — умоляюще сказал я, — зачем ты это сделал? Что теперь с нами будет?
Он беззаботно улыбнулся.
— Подумай, — сказал он, — о старом, заскорузлом отшельнике–человеке. Он поддерживает связи со своими приятелями, которые так же слабы, как у звезды–отшельницы с другими звездами в галактике. Вот–вот мы должны наткнуться на первый уровень нетерпимости. Это проявляется в прыжках типа квантового каждые четыреста девяносто восемь лет семь месяцев восемь дней и несколько часов.
Это звучало сущим бредом.
— Но что будет с нами? — напирал я. — Ради бога, Джим!