— Землю отсюда не видно, — ответила Эм. — Она слишком далеко. И потом, Земля не звезда. Земля — планета, она вращается вокруг звезды.
— Вокруг какой звезды? — спросил Пол, но Эм не могла ему ответить — она не знала.
— Я посмотрю карты, — поспешно сказала она, надеясь, что сумеет в них разобраться, — и тогда покажу вам. Согласны?
— Ас Земли это все видно? — спросила Элен.
— Ну нет, совсем не так. Там половину времени вообще никаких звезд не видно, потому что Солнце светит слишком ярко.
— Значит, до Земли просто очень далеко! — воскликнул Пол. — Но там все это есть — и деревья, и кошки, и все остальное! И… дети вроде нас видят все это каждый день! Прямо сейчас…
— Но там было и кое–что другое, — прервала Эм. — Очень скверное. Такое, чего у нас здесь, к счастью, нет.
— А что там скверное? — спросила Элен. — Кружится голова, да? Потому что Земля все время вертится, вертится?
— Нет, — сказала Эм. — От этого голова ни у кого не кружится. Вот мы летим сейчас с огромной скоростью, и ни у кого из вас голова не кружится, правда? Но поверьте Эм, там было много скверного, очень скверного. — И тут ее осенило: Иначе ни ваши родители, ни кто другой не захотели бы покинуть Землю, правда?
— Правда, — согласился Пол, но как–то не очень уверенно.
И вдруг Джей, тот самый Джей, который почти все время молчал, боясь каким–нибудь неосторожным словом испортить дело, сказал порывисто:
— Понимаете, им просто надоело все крутиться и крутиться вокруг одной и той же звездочки. Голова у них не кружилась, но просто им надоело, надоело и наскучило. И они не хотели, чтобы то же случилось и с их детьми Они хотели, чтобы у детей жизнь была лучше, чтобы они зажили по–новому…
Он замолчал так же внезапно, как заговорил. И отвернулся, словно испугался, что сказал что–то не то.
Эм тронула его квадратное плечо. Одного взгляда на лица детей было довольно, чтобы понять: Джей сказал то, что надо, именно то самое! Он обернулся к ней, и Эм кивнула, и рука ее по–прежнему благодарно покоилась у него на плече.
— А когда мы прилетим в новый мир, деревья и кошки там будут? — спросил Пол.
— Может, и будут, — ответила Эм. — Может, будут и деревья, и кошки. (Когда–то, она слышала, люди разговаривали об этом.) Там все может быть.
И тут она ощутила укол совести. Правильно ли, что она не договаривает? И она заговорила было, но сразу же замолчала. Нет, не надо. Самое трудное позади. Это сейчас главное.
— Все–все? — спросил Пол.
— И великаны? — спросила Элен. Глаза у нее от любопытства стали совсем круглые. — И колдуны? И волшебные замки?
— Да, — ответила Эм. — Там могут быть и великаны, и колдуны, и еще много–много всего. Но только помните: я не обещаю, что все это там есть, я только говорю, что все может быть. Там может быть все что угодно.
Она так и не сказала, что корабль долетит до той планеты лишь через его двадцать лет. Это они узнают позднее.
Роберт Сойер
«ПЛЕЧИ ВЕЛИКАНОВ»
Казалось, я умер только вчера, но, разумеется, это произошло несколько веков назад. Хотелось, чтобы этот проклятый компьютер скорее сказал мне что–нибудь, но он, несомненно, ждал, пока сенсоры подтвердят, что я жив и мое состояние достаточно стабильно. По иронии мой пульс заметно участился — я волновался из–за того, что может сообщить компьютер. Если ситуация критическая, он должен поставить меня в известность, если нет — позволить мне расслабиться.
Наконец, машина заговорила четким женским голосом:
— Здравствуй, Тоби. Добро пожаловать обратно в мир живых.
— Где… — Мне казалось, я говорю, но на самом деле не смог выдавить ни звука. Я попытался снова: — Где мы?
— Там, где и должны быть: снижаем скорость и приближаемся к Сороре.
Я немного успокоился:
— Что с Линг?
— Она тоже оживает.
— А с остальными?
— Все сорок восемь криогенных камер функционируют нормально. С экипажем все в порядке.
Приятно было это слышать, но компьютер меня не удивил. У нас имелось четыре дополнительные криокамеры, и, если бы одна из используемых вышла из строя, меня и Линг разбудили бы раньше, для того чтобы перенести человека в запасную.
— Какое сегодня число?
— Шестнадцатое июня три тысячи двести девяносто шестого года.
Я ожидал подобного ответа, но он заставил меня обратиться к прошлому. Двенадцать столетий миновало с тех пор, как кровь была выкачана из моего тела и ее заменил кислородосодержащий антифриз. В течение первого года мы набирали скорость, в течение последнего, вероятно, сбрасывали, а в остальное время… В остальное время летели с максимальной скоростью — три тысячи километров в секунду, один процент от скорости света.