— Что… — Женщина–паук умолкает, словно ей трудно подобрать необходимые слова. — Что такое «новая» и «сверхновая»?
— Ты помнишь, что такое солнце? Звезда? — спрашивает Циной.
— Я не дура.
— Отлично. Новая — это огромный взрыв, звезда, с которой произошла катастрофа. К системам, в которых есть новые, мы и близко не должны подходить. Сверхновая — гораздо хуже; она такая мощная, что может всего за несколько лет поглотить сотни звезд. — Мышцы Циноя снова изменяют свое расположение, придавая ему облик покрытого инеем ежика — еще один образ, который будет тревожить меня в кошмарах. «Убийца» — и ученый. — Похоже, звезды и межзвездное пространство — моя специальность.
— Может, ты из Штурманской Группы, — говорит Желтый Великан.
Мы все таращимся на него. Что?
Глаза Циноя бегают, голова слегка подергивается — судя по всему, он снова смотрит в космос.
— Звезды в центре, пустое пространство, окруженное блестящими нитями… волновое излучение, ионизирующее межзвездное вещество… Вероятно, лет пятьдесят назад или больше здесь взорвалась сверхновая. Быть может, Корабль повредила именно она.
— Ого! — восклицает Желтый Великан. — Как же это могло произойти?
— Это или случайность, или чей–то крупный провал, — отвечает мой близнец.
— Или саботаж, — говорит женщина–паук.
Мы умолкаем. Она спрашивает, какой вариант мы выберем — будем искать люк для стыковки на последнем целом корпусе или вернемся обратно к месту рождения? Она действительно так и говорит: к месту рождения.
— Нам нужна Мать, — произносят девочки почти в один голос.
— А вы–то откуда? — спрашивает Желтый Великан. — И кто научил вас управлять этим кораблем?
— Это наш секрет, — шепчет одна из девочек, еще крепче обнимая сестру.
— Ладно, — соглашается женщина. — А как же наш новый товарищ?
Она смотрит на Костяного Гребня. С тех пор как мы покинули корпус, Гребень и слова не сказал.
— Ты нас понимаешь? — спрашивает у него Желтый Великан.
Тот кивает, затем качает головой.
Женщина–паук снова кладет руки на полусферу.
— Похоже, что у всех корпусов люки расположены одинаково. Если возражений нет, я иду на стыковку.
— Возможно, нам следует… — Мой двойник умолкает. Я знаю, что у него на уме и почему он передумал. Возможно, третий корпус в таком же скверном состоянии, как и первый, — тогда нам, наверное, стоит выбрать другой вход. Но этого мы не знаем. В шторм любая гавань хороша, особенно если другие варианты — погибнуть в бою или вечно парить в космосе.
Кораблик — «яйцо» летит тихо — шум двигателей не слышен, движение не ощущается. Вдруг — один легкий толчок, другой…
Внезапно мы останавливаемся. Я чувствую, что корабль стыкуется с чем–то большим и массивным. Наконец «челнок» замирает.
— Корпус‑3, — объявляет женщина. — Если техника еще работает, попытаемся открыть люк.
Одна из девочек подплывает к панели рядом с люком и тянет ее в сторону. Люк открывается; за ним — теплый свет. На секунду мне кажется, что здесь пожар, но потом я чувствую холод. Никакого огня нет, воздух прохладен и свеж. Вокруг — лишь красноватые лампочки, по которым ориентируются факторы и «убийцы».
Последний корпус
Желтый Великан вызывается идти первым. Я протестую, но он поднимает огромную лапищу, твердо смотрит мне в глаза, затем поворачивается к Циною.
— Если не вернусь, ты с одним из Учителей выясни, что случилось. Если и они не вернутся, — обращается он к женщине, — улетайте ко второму корпусу или туда, куда сочтете нужным.
— Я с тобой, — говорит девочка. — А одна останется здесь.
— Нет. Хочу отвечать только за себя. Холода я, в общем, не чувствую, так что, надеюсь, сумею добраться до рубильника и включить отопление.
— Как ты узнаешь, где нужно искать? — спрашивает женщина.
— Очарую корпус своим остроумием, — отвечает Желтый Великан и проходит сквозь люк. — Закройте его за мной. И отчаливайте, если не вернусь через… десять минут.
Легкость, с какой он говорит слово «минут», запускает в памяти новый поток ассоциаций. Секунды, минуты, часы, дни… Планета вращается вокруг своей оси, одна сторона в тени, другая купается в солнечных лучах. Затем воспоминания о днях, месяцах, пентадах и декадах, которые складываются в год — время одного оборота по орбите вокруг Солнца…
Эти слова уже всплывали у меня в памяти, но не так отчетливо. Надежда на жизнь делает меня сентиментальным. Мой двойник погружен в похожие размышления, и мы едва замечаем, что люк закрывается.