Это шар–лес.
Нет сомнений, мы входим в охраняемую зону, однако дети и цветущий лес скорее радушные хозяева, нежели стражи. Мы не враги. Нас ждут. Среди ветвей открывается тропа. Только сейчас мы видим, что ветви покрыты миллионами крошечных шипов, на которых виднеются зеленоватые капельки — вероятно, фатальные дозы яда для неосторожных и незваных гостей.
То, что находится внутри этого шара, для кого–то очень важно — хотя бы для нее. С другой стороны, у Матери должна быть охрана, верно?
— Ничего не трогай, — говорю я Киму. — Вокруг нас кобры.
— Что такое «кобра»?
— Змея.
— A‑а, длинная, с зубами?
Этот нелепый разговор мы ведем отчасти для того, чтобы скрыть свое смущение, — нам неловко, что мы будто под охраной отряда девочек. Они раздвигают ветви совершенно невозмутимо; похоже, шипы не причиняют им ни боли, ни вреда.
От светящихся цветов исходит восхитительный сладковатый аромат, совсем не ядовитый, более того, он похож на персиковый. Нас влекут в персиковое сияние. Наше сопротивление слабеет. Чары Матери очень сильны.
Заросли темно–зеленых ветвей окружают полость в лесном шаре, и в самом ее центре, на помосте, устеленном подушками, находится длинное, плотное, невероятно привлекательное существо. К гостям оно обращено спиной, однако нет сомнений в том, что это женщина — хотя поначалу человеческого в ней я нахожу мало. Она чем–то похожа на змею, но ни у одной змеи нет такого числа грудей, упорядоченно расположенных на мясистых кольцах туловища. Ее сосут многочисленные девочки — меньше и моложе тех, что мы уже видели.
Надушенная, выделяющая молоко плоть идеально соответствует ее функции. Мать может двигаться ровно столько, сколько ей нужно, а если понадобится пойти дальше, ей помогут девочки — ее выводок, ее дети, которые рождаются постоянно, заменяя тех, кто погибает при выполнении задач. Интересно, грустит ли она по ним? У Матери столько дел…
Она поворачивает голову — крошечную по сравнению с огромным волнообразно изгибающимся телом — и одаривает всех лучезарной улыбкой.
Подожди.
Аромат уже действует на меня. Это лицо мне знакомо.
Нет, пожалуйста…
Мы здесь!
Это лицо из моего Сна — женщина, которую мне суждено обнять во время высадки на новую планету. Сон поднимается из глубин памяти, накрывает меня стремительным, теплым и влажным потоком. Накатывает мощный приступ тошноты, вызывающий судороги и дрожь. Девочки пытаются меня удержать, но я сопротивляюсь, отталкиваю их руками и ногами.
Я снова похож на младенца — холодного и несчастного, которого вытащили из утробы в страшный мир. Я хочу вернуться в прежнее, невежественное состояние, к своей дурацкой драме. То, что здесь происходит, неправильно. Это не она. Это возмутительно — даже они не посмели бы сделать такое с ней, с нами!
Мы плохо подготовлены к жизни на больном Корабле; искалеченной штуке, которая создает, защищает и убивает нас, отделяет нас от вакуума, радиации и космической пыли, словно раковина — глупых моллюсков.
Девочки оказываются на удивление сильными. Потрясенный моей реакцией, Ким не сопротивляется — напротив, он поднимает руки, демонстрируя покорность. Забыв про него, девочки окружают меня и в конце концов усмиряют.
— Лучше не дергаться, Учитель, — негромко рычит Ким. — Ты же сам сказал — кобры.
Ее губы шепчут только одно слово — и девочки нехотя ведут меня вперед, к той, чье изображение нарисовано кровью в далеком Корпусе‑1. К той, кому беззаветно верны надзиравшие за моим рождением.
И моим созданием? Неужели это одновременно и моя женщина, и моя Мать?
Я выгибаю шею и оскаливаюсь. Мы едва не соприкасаемся носами. Это настолько неправильно, что я боюсь взорваться. Но этого не происходит — нет ни поцелуя, ни наполовину желанной смерти.
Ее глаза закрываются.
— Да, — говорит она, принюхиваясь. — Я тебя знаю.
Она протягивает мне руку. Кисть, пальцы — все слишком человеческое, даже изящное; ногти подстрижены и отполированы — несомненно, ее детьми. Я замечаю, что ее короткие волосы завиты, а кожа — безупречно чиста и посыпана зеленоватым порошком, возможно, сделанным из листьев и цветов ее будуара.
— Целуй, — шепчет девочка.
Я уже не чувствую страха. Этот аромат… Если не противиться, он опьянит меня, заставит потерять голову.