Нет, я уже видел нечто подобное — это мой призрак–спаситель, тот, которого не существует.
Возникает слабое сине–зеленое сияние, оно становится ярче, желтеет. Отсек за пределами зоны стыковки освещен крошечными лампочками. Все повторяется — я снова иду к свету, гонюсь за теплом.
— Понятно, — говорит Нелл. — Мать не хотела, чтобы мы спускались сюда, поэтому приучила нас бояться Штурманскую Группу.
— Или же потому, что здесь опасно. Возможно, Группа даже отдаленно не похожа на нас. — Ким обрывает свою мысль, и мы содрогаемся: как это грубо — даже предполагать такое, притом именно сейчас.
— Странно, — говорит Циной. — Если Штурманская Группа выбрала нас…
— Быть может, мы все еще представляем опасность, — отвечаю я. — Мы по–прежнему дети Матери. В некотором роде.
Томчин неразборчиво что–то гудит.
Еще одна полоса света. Циной свистит и начинает раздуваться. Мы жмемся к ней — она выделяет тепло.
— Не поджарь малышей, — напоминаю я.
Она смотрит на меня и медленно моргает — три разных века, все прозрачные. Она никогда не спит, никогда не перестает видеть. Я знаю, что у малышей все хорошо; возможно, им сейчас жарковато, но они в безопасности.
Мы замерли, словно дети на пороге дома с привидениями. Желтые листья, лунные октябрьские ночи, длинные проселки, на которых пляшут тени от деревьев, пакеты сладостей… дрожащие огоньки свечей в тыквах. Это сравнение вызывает столько забытых, ложных воспоминаний — дома с привидениями, провинциальные города, Хэллоуин, — что на глаза тут же наворачиваются слезы.
Кто–то здорово повеселился, когда создавал меня. Впрочем, не исключено, что меня сделали на основе человека, который действительно жил на Земле.
Заколдованный дом — это я. Привидение — мой разум.
— Ничего не выходит, — говорит Нелл. — Попробуй ты. — Она указывает на меня, затем поворачивается к остальным. — Мы все попробуем по очереди.
— Эй! Помогите! — кричу я, и воздух, вылетающий изо рта, превращается в снег.
Проходит еще несколько минут. Нелл уже указывает на Кима, когда мы чувствуем, что по цилиндру движется слабый поток воздуха. Металл во тьме скрипит, щелкает, стонет, и эти звуки подчеркивает негромкое шипение. Мы отступаем к люку — спасибо, с нас уже довольно, — как вдруг прилетает теплый ветерок, он гладит наши лица и руки, шелестит иглами Циной.
Сфера наконец–то оживает.
— Я жду вашего решения, — произносит чей–то голос. Мы узнаем мягкие четкие интонации.
— Какого? — спрашиваю я.
Нет ответа. Нелл выступает вперед.
— Нам не нравится, что происходит в Корпусе‑3. Как отключить его, не нанеся повреждений Кораблю?
— Корабль уже поврежден, — произносит голос.
Свет становится ярче. Тьма за пределами цилиндра–вестибюля наполнена гладкими кривыми поверхностями, невероятно красивыми цветами и узорами. На Корабле мы не видели ничего подобного. Словно некий безумный художник выдул огромные фигуры из стекла и расставил их в творческом беспорядке.
Но диаметр сферы не менее пятисот метров, следовательно, это лишь крошечная ее часть. Возможно, она создана для того, чтобы приветствовать или поразить нас — или же для того, чтобы отвлечь внимание, пока нас изучают, трехмерный психологический тест, от результатов которого зависит, будем мы жить или умрем, примут нас с распростертыми объятиями или выкинут обратно в космос.
— Ваша работа? — спрашивает Ким, пораженный неожиданной красотой.
— Это пространство создано Штурманской Группой, — отвечает голос.
— Ты Штурманская Группа? — спрашивает Нелл.
— Нет.
— Ты Управление Кораблем? Мне знаком твой голос.
— Что вам не нравится в Корабле и том, как он действует? — спрашивает голос.
В вопросе заключен подвох, и нам нужно время, чтобы все обдумать. Мы по–прежнему в цилиндре, в относительно безопасной норе, на границе разноцветного кораллового рифа. Может, если мы выйдем, кто–то воспользуется тем, что наше внимание отвлечено, и схватит нас?
Положит конец нашим тревогам?
— Что вам не нравится в действиях Корабля? — вновь спрашивает голос.
Сглотнув, Нелл прижимает ладонь к губам и смотрит на меня. Они все смотрят на меня.
— Кто–то хочет помешать Кораблю уничтожить жизнь на какой–то планете. На Корабле идет война, и мы беженцы. — Я совершенно не подготовлен и поэтому чувствую себя глупо. Кроме того, с кем или с чем я разговариваю? Здесь никого нет — по крайней мере никого не видно.
Воздух быстро нагревается. Возможно, скоро нас пригласят внутрь — выпить чаю с печеньем, обсудить местную космическую погоду.