— Может, немного. Я бы лучше с ними разговаривала, слушала бы их.
— Значит, будем заниматься логистикой. А в остальном просто пройдешься по основам.
Фрея вздохнула.
— Но ведь то, что сказала Эллен, правда? Мы почти долетели и нам не придется так уж следить за всеми циклами?
— Мы надеемся, что да. Но все равно еще нужно долететь. Два года — не так уж мало. Можно даже пролететь 11,8 световых лет, а потом окажется, что что–то закончилось в последние пару месяцев. Дело в том, что люди на Земле не знают о наших последних двенадцати годах ничего. Хотя если бы и знали, им было бы все равно.
— Они тебе совсем не нравятся.
— Мы для них эксперимент, — ответила Деви. — Вот что мне не нравится.
— Но в первом поколении летели только добровольцы, правильно? Они прошли отбор, чтобы сюда попасть, так ведь?
— Да. Вроде бы на это претендовали два миллиона человек. Или двадцать миллионов. — Деви покачала головой. — Люди готовы вызваться добровольно на что угодно. Но тем, кто строил корабль, стоило быть поумнее.
— Многие же из них и полетели в первом поколении. Они потому его и строили, что хотели на него попасть, разве не так?
Деви насупилась, но в шутку: она понимала, что Фрея права, но не хотела этого признавать. Этот ее взгляд всегда означал одно и то же.
— Наши предки были идиотами, — проговорила она.
— Но как это отличает нас от всех остальных? — спросила Фрея.
Деви рассмеялась и подтолкнула Фрею локтем, а потом обняла.
— То есть все люди в истории — потомки идиотов? Ты это хочешь сказать?
— Похоже на то.
— Ладно, может, и так. Идем уже домой, приготовим стейков. Хочется красного мяса. Хочу перекусить своими предками.
— Деви, ну хватит.
— Ну да, мы же постоянно их едим, да? Все люди перерабатываются в системе. В наших костях много фосфора, который должен вернуться. Я вот даже думаю, может, недостающий фосфор остался в человеческом прахе? Сохранять разрешено только щепотку, но что, если его уже накопилось много?
— Деви, ты же не станешь забирать у всех щепотки праха предков?
— А вот и стану! Заберу и съем!
Фрея рассмеялась, и они, взявшись под руки, зашагали вниз по улице — от трамвайной остановки до дома, где Бадим уже ждал их с ужином.
Деви настояла на том, чтобы Фрея снова начала ходить в школу, особенно на занятия по математике, чтобы сначала освежить те немногие знания, что имела, а потом перейти к статистике. Для девушки это было сродни пытке, но она все выносила, очевидно, не видя хорошей альтернативы. Училась она в малых группах, в которых почти все занятия вел искусственный инструктор по имени Гаусс, говоривший медленным звучным мужским голосом, очень строгий, но по–своему добрый и хотя бы понятный. И, естественно, очень терпеливый. Гаусс снова и снова рассказывал о проблемах, с которыми они сталкивались, и объяснял, почему уравнения получались такими, какими получались, какие реальные проблемы они решали, а также как ими оперировать. Когда Фрея что–то схватывала — а этому часто предшествовали десятки безуспешных попыток со стороны Гаусса донести это до нее, — она восклицала: «Ага!», будто какая–нибудь глубокая тайна наконец обретала разгадку. После всего этого она рассказала Бадиму, насколько теперь ей стало яснее, что жизнь Деви состояла не только из переживаний и из длинной последовательности таких «ага». И действительно, Деви изо дня в день погружалась в загадки экологии корабля и напряженно пыталась решить мириады проблем, с которыми сталкивалась в этой области. Для нее это был лакомый кусочек.
Потом в классе Фреи стал преподавать парень по имени Джучи. Он был высоким для молодого человека своего возраста, но все еще оставался застенчивым, у него было темное, как у Бадима, лицо и курчавые черные волосы. Он переехал из Олимпии в Новую Шотландию, чтобы присоединиться к команде математиков, оправдав тем самым свое имя, которое переводилось с монгольского как «гость».
Фрея и ее одногруппники быстро заметили, что хоть он был застенчив и почти все время смотрел в пол, он мог объяснить им суть статистических операций даже лучше, чем Гаусс. Более того, бывали случаи, когда он поправлял Гаусса или просто бормотал свои оговорки к тому, что тот рассказывал и чего никто не мог понять. Однажды Гаусс возразил на замечание Джучи по поводу булевой операции и после некоторой дискуссии был вынужден признать правоту Джучи.