Чьи–то руки — наверное, Хасана — мягко опустили меня в раствор. Я задержала дыхание. Попробовала подняться. Мне нужен этот год! Мой последний год — еще один!
— Вдыхай ее! — под поверхностью голос Эда звучал глухо, слова едва можно было разобрать. Я попыталась покачать головой, но, когда мышцы шеи напряглись, легкие не выдержали, и холодный, ледяной криораствор хлынул в нос, потек по трубкам и заполнил внутренности.
Финальной точкой захлопнулась крышка моего хрустального гроба.
Когда меня затолкнули в ячейку, мне подумалось, что я — Белоснежка, а мой прекрасный принц — там, за дверцей, и если бы он пришел и разбудил меня поцелуем, мы могли бы еще целый год быть вместе.
Механизм издал два щелчка и рычащий звук, и я поняла, что до заморозки осталось лишь мгновение, а потом моя жизнь облаком белого пара утечет сквозь щель в дверце морга.
Тогда я подумала: «По крайней мере, я усну. На триста один год я забуду обо всем».
А потом: «Скорей бы».
И тут — пшшш! Тесный контейнер заледенел. Я вмерзла в кусок льда. Я сама стала куском льда.
Теперь я — кусок льда.
Но если я — лед, почему я в сознании? Я должна спать, забыть Джейсона и свою жизнь, и Землю на триста один год. Стольких людей уже замораживали до меня, и никто из них не оставался в сознании. Ведь мозг заморожен — он не может бодрствовать, не может думать.
Я когда–то читала о коматозниках, которые должны были быть под наркозом во время операции, но на самом деле не спали и все чувствовали.
Я надеюсь — пожалуйста, Господи! — что это не мой случай. Я не могу провести так триста один год. Просто не выдержу.
Может быть, это я сплю. И целая жизнь приснилась мне за полчаса дремоты. Может, я все еще где–то там, на пороге заморозки, и это все сон. Может, мы еще на Земле. Может, тот самый пограничный год еще длится, корабль еще не взлетел, а я застряла во сне и не в силах проснуться.
Может, передо мной еще простираются эти три столетия.
Может, я еще даже не уснула. Не до конца.
Может, может, может.
Наверняка я знаю только одно.
Мне нужен мой год.
2
Старший
Дверь заперта.
— А вот это, — произношу я в пустоту комнаты, — любопытно.
На «Годспиде» никто не запирает дверей. В этом просто нет необходимости. «Годспид» — корабль немаленький: в пору запуска, две с половиной сотни лет назад, он был самым большим космическим кораблем, когда–либо построенным людьми. Но все же он не настолько велик, чтобы стальные стены не давили на нас со всех сторон. Уединение для нас бесценно, и никто — никто! — не смеет нарушить его.
Именно поэтому меня так озадачила запертая дверь. Зачем запирать комнату, в которую никто и не подумает вламываться?
Не то чтобы я очень удивился. Запертая дверь — в этом весь Старейшина.
Губы сжимаются в линию. Что тут такого? Да то, что дверь заперта из–за меня. Определенно. Здесь, на уровне хранителей, можем находиться только Старейшина и я — действующий и будущий командиры корабля.
— Зараза! — от досады пинаю дверь ногой.
Потому что знаю — знаю! — по ту сторону двери меня ждет шанс. Когда Старейшину вызвали на уровень корабельщиков осмотреть двигатель, он поспешил в свою комнату за какой–то коробкой, почти дошел до люка, а потом развернулся и отнес коробку обратно в комнату. И, уходя, запер дверь. Что бы там ни было, очевидно, это что–то очень важное, важное для корабля, а раз так, то я — будущий командир — должен об этом знать.
Еще один секрет, который Старейшина мне не раскроет. Ведь скорее звезды с неба осыплются, чем он начнет нормально готовить меня к командованию и забудет про все эти дурацкие уроки и отчеты.
Если бы я только мог достать эту коробку, я бы ему доказал, что могу… что? Я даже не знаю, что там. Зато точно знаю, что из–за этой штуки он все время торчит на уровне корабельщиков. Там случилось что–то серьезное, и это что–то наделало Старейшине столько хлопот, сколько у него на моей памяти еще не было.
И если бы мне дали хоть один долбаный шанс, может, я сумел бы помочь.
Пинаю дверь, разворачиваюсь и прислоняюсь к ней спиной. Три года назад, когда меня начали готовить, мне было глубоко плевать на то, правильно ли Старейшина меня учит или нет. Я просто рад был вырваться с уровня фермеров. Хоть меня и зовут Старшим, я — самый младший на борту, и я всегда знал: как единственный ребенок за многие годы перерыва, я стану Старейшиной для следующего поколения. Мне никогда не нравилось жить с фермерами — слишком уж они помешаны на хозяйстве. Переезд к Старейшине был огромным облегчением.