— Почему это?
— Старые люди умирают. Это естественно.
По–моему, это как–то неправильно. Конечно, шестьдесят — это много… но ведь нет же установленного возраста для смерти. Есть масса народа старше шестидесяти. Моя прабабушка умерла в девяносто четыре года.
— А тот мальчик?
— Мальчик? — переспрашивает Старейшина.
— Она про Старшего.
Старейшина хмыкает.
— Эми, — говорит доктор, — Старший был рожден между поколениями. Ему шестнадцать лет. Скоро наступит Сезон, молодежь начнет спариваться, и, когда Старейшина отправится к звездам, Старший станет предводителем поколения, рожденного в этот период. Мальчик, которого ты видела, — следующий Старейшина.
— А где третий?
— Кто третий? — доктор взвешивает пресс–папье в руке и осторожно кладет на место, туда, где оно лежало до того, как Старейшина его взял.
— Третий главный. Есть вы, — говорю я Старейшине. — Ваше дело — поколение доктора. Того мальчика приставят к новому поколению. А те, кому сейчас двадцать? Ими кто управляет?
Старейшина и доктор переглядываются.
— Тот Старший умер, — отвечает Старейшина. На мрачном лице — застывшее выражение. Смотрю на доктора: он опустил голову, морщинки в уголках глаз обозначились резче.
Любопытно узнать, как именно умер тот Старший.
— В общем, — отрезает Старейшина, — ты отличаешься от всех нас и странной внешностью, и аномальной молодостью.
— И?
— Я не люблю различий. Из–за них — все проблемы.
Доктор нервно вздрагивает и снова принимается наводить порядок на столе.
— Уж простите, пожалуйста. Но, знаете, не то чтобы я специально к вам напросилась.
— Это несущественно. Проще всего было бы отправить тебя к звездам.
— Старейшина! — доктор делает шаг вперед, на лице его тревога и озабоченность.
— В каком смысле? — спрашиваю я.
— На корабле есть шлюзы, — поясняет старик медленно, как для дураков. — Они ведут наружу.
Смысл его слов впитывается мне в кожу, пока не пронизывает все мое существо.
— Хотите просто выбросить меня в космос? — начинаю я тихо, но не выдерживаю. — Я ведь ничего не сделала! Не сама же я себя разбудила!
Старейшина пожимает плечами.
— Это было бы, конечно, самым простым решением. В конце концов, ты — из второстепенных.
— Мы не можем этого сделать, — говорит доктор, и я тут же прощаю ему и маниакальную страсть к порядку, и пластырь с успокоительным. По крайней мере, он не собирается выкидывать меня в космос.
— Нет, Док, — говорит Старейшина. — Очень важно, чтобы ты понимал, чтобы она понимала, что да, мы могли бы просто выбросить ее в космос. Могли бы, — повторяет он, впиваясь в меня взглядом.
— Но не выбросим, — твердо произносит доктор. — Пусть остается в Палате. Это оградит ее от большинства людей. Здесь она больших хлопот не доставит.
— Думаешь? — спрашивает Старейшина, его голос звучит мягче, но все же с сомнением.
— Уверен. К тому же скоро начнется Сезон. Это всех отвлечет.
Прищурившись, Старейшина смотрит на доктора. Что–то в этих словах ему не понравилось, это точно. Он открывает рот и тут замечает на себе мой взгляд и смотрит в ответ.
— Выйдем на минуту, Док, — приказывает Старейшина.
Вид у доктора неуверенный. Виноватый.
— Не обращайте на меня внимания, — говорю я, откидываясь на стуле. — Можете говорить при мне все, что угодно.
Старейшина поворачивается к двери.
— Док, — командует он.
Доктор вскакивает с места и следует за ним.
Как только дверь за ними закрывается, я подлетаю к ней и прижимаю ухо к металлической поверхности. Ничего. Возвращаюсь к столу доктора, вынимаю карандаши из стакана и прикладываю его к двери, как в старых диснеевских фильмах. Все равно ничего.
— …прошлый раз! — рычит вдруг Старейшина громко, что я чуть не роняю стакан. Плотно прижимаю ухо к двери, пытаясь расслышать хоть что–нибудь.
— Все не так, как в прошлый раз, — шипит доктор. Должно быть, он стоит ближе к двери — слышно его лучше, хоть он и не вопит. Очень даже может быть, что он специально для меня так встал.
Но тут Старейшина тоже понижает голос, и теперь мне удается уловить лишь обрывки фраз: «Неужели?.. Начинается Сезон… кто–то отключил… опять… и ты…»
— Ты сам знаешь, это не может быть снова он, — говорит доктор. Дальше бормотание, он что–то говорит, но уловить удается лишь одно слово: «невозможно».
— Ат–сам? — Этот странный выговор тоже не помогает расслышать.
— Что — я? — удивляется доктор.
— Ты, — издевка в голосе Старейшины слышна даже через металлическую дверь, — ты, можно сказать, готов был принять его сторону, не отрицай.