С сомнением прищуриваюсь. Что–то не очень мне верится, чтобы этот старик сделал все возможное для защиты людей. Он, наверное, подумает, что охрана у криокамер будет «аномалией». И вообще, судя по характеру, с него станется отключить меня просто ради того, чтобы посмотреть, умру я или нет.
Но здесь невозможно думать. Не знаю, что делать. Я совсем не устала, но хочется остаться наедине со своими мыслями. Поэтому я ухожу из кабинета.
Около моей двери горкой лежат растерзанные цветы. Наклоняюсь и поднимаю — они похожи на тигровые лилии, только больше и ярче всех лилий, какие я видела на Земле. Хотя от них мало что осталось, можно было бы поставить их в воду — они все еще красивы и пахнут очень сладко. Но все же, помедлив, я выпрямляюсь и оставляю их лежать в коридоре. Они слишком напоминают мне меня саму.
18
Старший
— А, вот ты где, — с невозмутимым видом Старейшина появляется из люка, ведущего на уровень корабельщиков.
Я лежу на холодном металлическом полу под экраном, за которым спрятаны фальшивые звезды. Голова раскалывается от его хитрого фокуса с шумом. Никогда в жизни у меня еще не было такой страшной головной боли. С каждым поворотом головы на нее словно обрушивается тонна груза, расплющивая череп, превращая мозг в лужицу пюре. Я стараюсь не шевелиться.
— Это было то еще свинство с твоей стороны, — бормочу я, прижимая ладони ко лбу.
— Что? А, ты про шумы. Ну, в следующий раз не будешь игнорировать мой вызов.
— Я буду делать, что захочу! — Да, это звучит по–детски, но я даже вижу с трудом из–за этой гадской головной боли. Хорошо, что металлический потолок у меня перед глазами скрывает навигационный экран. Стоит только подумать о россыпи малюсеньких мерцающих лампочек–звезд, и боль усиливается.
Старейшина проходит через Большой зал к себе в комнату, а через несколько мгновений возвращается, неся что–то в руке. Бросает мне: это оказывается бледно–лиловый пластырь. В мгновение ока разрываю упаковку и прикладываю его прямо на лоб, чувствуя, как микроскопические иглы цепляются за кожу, словно липучка. Глубоко вздыхаю и жду, когда лекарство начнет действовать и успокоит пульсацию в голове.
— Будет тебе уроком, — прокатывается по залу голос Старейшины. Вообще–то кричать ему незачем — мы тут одни. Зачем тогда он говорит так громко? Наверное, просто чтобы добавить мне головной боли. — Долг Старейшины — предотвращать разлад. За эти столетия, устранив различия, мы достигли совершенства в предупреждении первой причины разлада.
— Знаю. — У меня вырывается стон. Вдавливаю пластырь глубже в кожу. Обязательно прямо сейчас читать мне лекцию?
Старейшина пытается присесть рядом со мной, но у него так хрустят суставы в коленях, что он снова встает и принимается ковылять вокруг меня кругами, все быстрее и быстрее.
— Неужели ты не понимаешь? — раздраженно бросает он, наконец. — Невозможно представить себе человека, более непохожего нас, чем эта девушка!
— И что?
Старейшина всплескивает руками.
— Хаос! Разлад! Усобицы! От нее будут одни проблемы!
Вскидываю бровь, радуясь, что пластырь уже подействовал и мне лучше.
— Переигрываешь немного, тебе не кажется?
Уронив руки, Старейшина обращает на меня взгляд.
— Она может погубить корабль.
— Она всего лишь девушка.
Старейшина почти рычит.
— Подожди–ка… — Я приподнимаюсь и смотрю на него внимательно. — Вот в чем дело, да? Девушка, и к тому же моего возраста. Ты боишься, что мы… — При этой мысли я заливаюсь краской. Старейшина боится того, что может случиться между мной и Эми, а я, если честно, как раз на это и надеюсь.
— Не смеши меня, — ухмыляется он, и я просто багровею. — Уж об этом я совсем не беспокоюсь.
С шумом вскакиваю на ноги. Неужели он думает, что я не могу? Я знаю, время моего Сезона еще не пришло, но я уверен, что еще как могу. Когда я смотрю на Эми… я точно знаю, что хотел бы сделать с ней, и знаю, что могу это сделать. Как он смеет сомневаться! Зря он считает меня ребенком!
— Ты отвлекаешься, — Старейшина щелкает пальцами у меня перед носом. — Все это к делу не относится. Важно только то, что из–за нее у нас будут проблемы.
— И что ты будешь с этим делать? — спрашиваю я, опускаясь обратно на пол.
Старейшина окидывает меня оценивающим взглядом.
— Ты станешь следующим Старейшиной. Что бы ты сделал?
— Ничего, — вздергиваю подбородок. — Она никому не мешает. Все устроится.