— Двадцать пять, — голос Старейшины заглушает его. — Сожалею, но я ничего не могу поделать. Вы не успеете увидеть Землю… но ваши дети…
Все женщины вокруг меня кладут руки на животы.
— Наши дети, — говорит одна стоящему рядом мужчине. — Наши дети увидят Землю.
Слова эти бегут по залу, словно пламя, все фермерши мурлычут их своим еще не родившимся детям. Тихие слова надежды, слова утешения. Они не думают о себе. Они думают лишь о детях, что растут у них в животах, о будущем.
— Если считаешь путь веками, не так уж страшно ошибиться на двадцать пять лет, друзья, — добавляет Старейшина, и я замечаю, что некоторые фермеры начинают согласно кивать.
— Нет, страшно! — орет Харли, высвобождаясь из объятий Барти и Виктрии. — Ты обещал нам землю, обещал дом, обещал настоящие звезды, а теперь говоришь, что мы умрем, так и не вдохнув воздуха, который не перерабатывался снова и снова сотнями долбаных лет?!
— Но ведь наши дети, — говорит одна из фермерш, — наши дети будут жить на Земле. Этого достаточно.
— Нет, этого мало! — кричит Харли. Он уже почти в переднем ряду; почти лицом к лицу со Старейшиной. — И будет мало, пока я не почувствую под ногами настоящую землю!
Старейшина делает шаг вперед, и вот он уже перед Харли. Он подзывает его пальцем, и Харли, при всей его ярости, все же наклоняется. Тот шепчет ему что–то на ухо. Харли страшно бледнеет, глаза его наполняются печалью, смертью. Дослушав до конца, он выпрямляется, оглядывает толпу и убегает прочь из Большого зала. Исчезает в люке. Мы все молча слушаем стук его шагов, пока его не поглощает тишина.
Я смотрю на Эми, ожидая, что на ее лице будет написана такая же ярость. Она определенно сердилась, когда я сказал ей, что до посадки осталось пятьдесят лет — что она чувствует теперь, узнав, что первые шаги по новой планете мы сделаем только через семьдесят пять лет? Мое сердце тяжело бьется о грудную клетку. Когда ее родителей, наконец, разморозят, их дочь уже, наверное, будет мертва. И у Эми даже не будет шанса попрощаться.
Эми бледна, но гнева в глазах нет, и в том, как она держит голову, нет ни тени протеста.
— Эми? — тихонько зову я. Она поворачивается ко мне. — Что ты обо всем этом думаешь?
Молчание.
— Это грустно, — говорит она наконец, но в голосе ее печали не слышно. — Жаль, что так случилось. Но, наверно, все образуется, — голос ее звучит вяло и монотонно.
— Что с тобой? — спрашиваю я.
— Все хорошо, — отвечает Эми. Она моргает; взгляд не фокусируется. — Звезды такие красивые, — добавляет она.
— Это не настоящие звезды! — шиплю я ей на ухо. — Ты разве не видишь?
— Хвостики у них, прямо как у комет.
Я наклоняюсь ближе.
— Ты же видела настоящие звезды! Они не такие, ты ведь знаешь! Хвосты им приделали, просто чтобы все думали, что мы быстро летим!
— Да, мы быстро летим, — произносит Эми и указывает на Старейшину: — Он так сказал.
Отступаю шаг назад и оглядываю ее. Ей словно тяжело стоять. Плечи опущены. Даже волосы выглядят вяло.
— Что с тобой? — повторяю я.
Она моргает.
— Тсс. Наш Старейшина говорит.
У меня отпадает челюсть. Наш Старейшина? Наш Старейшина?!
— Друзья, — начинает он. — Я знаю, это тяжело. Но я хотел собрать вас здесь, дать вам увидеть звезды, чтобы вы могли рассказывать детям, когда они родятся, о небе, которое их ждет! О мире, который станет им домом!
Из толпы раздаются одобрительные крики. Настоящие, искренние.
И даже Эми присоединяется.
53
Эми
Забавное ощущение.
Не «забавное» в смысле «смешное». «Забавное» в смысле «странное».
Беги, говорит мне тело. Если что–то не так, беги. Когда бежишь, тебе лучше. Ты чувствуешь себя нормальной.
Но зачем бежать? Куда бежать? Какой смысл?
Глупости все это.
Лучше останусь тут.
И подожду.
Мир какой–то медленный.
Словно иду под водой.
Словно тону.
Крики окатывают меня теплой волной радости, и я присоединяюсь, вливая свой голос в общее счастье, становясь частью толпы. Старший смотрит на меня как–то забавно (не «забавно» в смысле «смешно», «забавно» в смысле «странно») и молчит. Не знаю почему.
— Почему ты не радуешься? — спрашиваю я.
Старший долго не отвечает, а когда, наконец, открывает рот, я уже почти забыла, о чем спрашивала.
— Мне нечему радоваться.
А разве обязательно радоваться «чему–то»? Почему просто не… радоваться?
Люди потихоньку покидают уровень хранителей. Я стою на месте и провожаю их взглядом. Пол от их шагов легонько вибрирует, словно рябь пробегает по воде, когда в нее бросили камешек. Закрываю глаза, чтобы посмотреть на мир ногами.