На исходе лета Спиди вернулся из одиночной многодневной поездки и привез с собой в санях старика, мальчика и четверых девочек: все со странными, нездешними чертами лица. С желтоватой кожей, черными волосами, черными миндалевидными глазами, они говорили на языке, которого никто не понимал.
Пока новоприбывшие осваивались с местной речью, Фэндер послужил телепатическим переводчиком, поскольку картинки-образы получались однотипными, независимо от фонетики разных языков. Четыре девочки были тихими, скромными и очень красивыми. Через месяц Спиди женился на одной из них, чье имя напоминало мягкий звон ручья и означало Драгоценный Камешек Лин.
После свадьбы Фэндер отыскал Грейпейта и сунул ему телепатический усик в правую руку.
— Получается, на вашей планете внутривидовые различия намного шире, чем на Марсе. Может, эти сложности и привели к войне?
— Не знаю. Ни разу не видел таких желтокожих. Должно быть, живут неблизко отсюда. — Он почесал бороду, словно помогая мыслям двигаться. — Знаю только, что мой старик рассказывал мне и что его старик рассказывал ему. Больше ничего не знаю. Было много людей самого разного сорта. И разношерстных.
— Они не были бы такими разными, если бы почаще любили друг друга.
— Может, и так, — согласился Грейпейт.
— Наверное, большинство людей, сохранившихся в этом мире, еще могут собраться здесь, пережениться и получить менее отличных друг от друга детей. Разве они в конечном счете не останутся тем же самым — человечеством Земли?
— Наверное.
— Все, говорящие на одном языке, разделяющие одинаковую культуру. Если они станут мало-помалу распространяться по планете, постоянно поддерживая при этом контакт с помощью аэросаней, постоянно и непрерывно делясь знаниями, прогрессом, откуда возьмутся различия?
— Не знаю, — уклончиво сказал Грейпейт. — Я не так молод и не могу закидывать удочку так далеко, даже в мечтаниях.
— Какая разница, сколько лет тому, кто мечтает. — Фэндер на мгновение смутился. — Если ты начинаешь чувствовать, что не успеваешь, ты отыскиваешь преемника. Дальше события идут своим чередом. Насколько я могу понять, все развивается уже вполне и без моего участия. Зритель видит большую часть игры, и возможно, потому я испытываю чувство, которого ты не замечаешь.
— Какое еще такое чувство? — спросил Грейпейт, посмотрев на него подозрительно.
— Что эта планета делает новый виток в развитии. Где была пустыня — там теперь коммуна. Уже построен дом, и это не последнее достижение. Они теперь говорят еще о шести. А потом речь пойдет о шестидесяти, о шестистах, затем о… — Тут он сделал небольшую, но многозначительную паузу. — Шести тысячах. Поговаривают о том, чтобы поднять затонувший трубопровод и качать через него воду из северного озера. Построены сани. Скоро будет воссоздан премастикатор, а возможно, и защитные силовые экраны. Дети учатся. Все меньше слышно о твоей устрашающей заразе, во всяком случае, не слыхать, чтобы кто-нибудь умирал. Я чувствую энергию и талант, которые могут вырасти с потрясающей быстротой, пока все не хлынет через край бурным потоком — и станет человеческим гением! Я чувствую, что я, как и ты, тоже отстал от жизни.
— Чепуха, — сказал Грейпейт и сплюнул. — Чем дольше спишь, тем чаще мучают кошмары.
— Возможно, это потому, что они все делают сами — и делают лучше, чем я. И я не могу найти нового дела. Будь я техником-профессионалом, я бы уже давно открыл новый фронт работ. Будь я физиком, а не лириком. Но, к несчастью, я не профессионал. Думаю, пришло время вернуться к последнему невыполненному делу, в котором ты мог бы мне помочь.
— А что за дело?
— Когда-то, очень давно, я написал стихотворение. Оно было посвящено изящной вещице, предмету красоты, ради которой я остался на этой планете. Не знаю в точности, что имел в виду ее создатель, и, может быть, мои глаза увидели в ней совсем не то, что вкладывал в нее автор, но я написал стихотворение, чтобы выразить свои чувства к его творению.
— Хм! — сказал Грейпейт, не проявляя особого интереса.
— Там, у подошвы, есть пласт вышедшей на поверхность горной породы, который можно отшлифовать и использовать как постамент. На нем я бы хотел запечатлеть эти стихи. Я хотел бы запечатлеть их дважды: на языке Марса и на земном языке. — Фэндер замялся в нерешительности и продолжил: — Надеюсь, никто не сочтет это самонадеянной дерзостью с моей стороны. Но вот уже много лет минуло с той поры, когда я написал эти строки, — и случай может больше не представиться.