— Миа, — строго сказала Роузи. — Ты плохо знаешь меня. Ты плохо знаешь Меркьюри. Он… особенный. Он из другого мира. И у нас все хорошо. Иди.
— Уже ушла.
… Он сказал «да», а я даже не удивилась. Нужно было давно его спросить. Нет, все случилось в правильное время и в правильном месте.
… Разбудил меня Эл. Приятель сунулся в шатер и громким шепотом напомнил:
— Эй, сегодня похороны мистера Пэрри. Не забыла?
Хренеть-борзеть, конечно забыла! Феб и мистер Бауэрман долго решали, что делать с останками этого весьма неоднозначного господина. Поскольку никаких данных о семье мистера Пэрри найти на яхте мы не смогли, было принято решение предать его бренное тело земле Аквариуса.
Я кивнула, сделала Элу страшные глаза, указав на мирно спящего на полу Томаса, и ай-каб ретировался. Хорошо, что Томас предложил вчера свою защиту, так приятно было рассматривать его, свесившись с кровати. Так-так-так, киборгам для сна нужно часов пять, максимум. И почему тогда мы до сих пор спим?
Я принялась водить пальцем по рыжим бровям, коснулась ресниц и губ…
— А вот этого не надо, — сказал Том, не открывая глаз.
— А что надо? — поинтересовалась я.
— Душ. Желательно похолоднее.
— Чувствуй себя как дома.
Томас появился минут через двадцать, очень холодный и бодрый. Он плюхнулся на мою кровать, потянул меня к себе, и секундой позже я уже сидела у него на коленях. На этот раз я занялась исследованием его плеч, поражаясь их рельефности и твердости. Я всегда с ухмылкой смотрела на крепко сложенных мужчин в рекламе носков, трусов и лазерных станков для бритья, а тут разомлела… совсем. Томас не мигая следил за каждым моим движением.
— Что тут написано? — я ткнула его в татуировку, поняв, что вот-вот потеряю самообладание.
Наконец-то я смогла рассмотреть его тату, целую фразу, набитую витиеватым шрифтом. Рассмотреть, но не прочесть. Буквы, вроде понятные, не складывались в слова.
— «Живи, не спеши, тебя там подождут», — негромко ответил Том. — Это на старо-шотландском.
— Символично.
— Ты даже не представляешь, как.
Я наклонилась и поцеловала его. Очень легко. Губы коснулись губ, дыхание смешалось. Что со мной? Я такая… на себя непохожая. Поцеловала мужчину, потому что поняла: сейчас умру, если не узнаю вкус его губ. Я отстранилась, но крепкие мужские руки обняли меня за талию, подтягивая к себе.
— Чем я это заслужил? — сказал Томас, глядя исподлобья.
— Сама не знаю, — выдохнула я. — Наверное, был хорошим мальчиком.
— Когда это случилось с нами? Как?
— Насчет тебя не уверена. А я просто заглянула в твои глаза. Вот так, — я опять наклонилась к нему.
— Значит со мной это произошло раньше. С первого взгляда. Должно быть, с твоего первого прыжка. Я был так впечатлен… Эй, не нужно драться! Я серьезно! Набью себе тату на другом плече… ту бабочку, как Грег там говорил?
— Мотылек Кирсанова.
— Ага. Ты мой торс-мотылек, Миа Лейнер.
— Не смейся надо мной, сердцеед!
— Я не сердцеед, — со смущенным смешком сказал Том. — Я просто тогда слегка лоханулся. Парни иногда любят поболтать о своих победах, помериться… ну сама знаешь, чем. Кстати, у нас сегодня мужские конкурсы.
— Рубка дров? Гонки на байдарках? — я «в ужасе» округлила глаза. — Или все-таки придется мериться? Можно я посмотрю?
— Идем, — засмеялся Томас. — Иначе останемся тут и дух мистера Пэрри нас проклянет. Он ведь так старался, чтобы все мы встретились.
На маленьком кладбище на окраине Штольцбурга ветер гонял перекати-поле, прямо как на Земле. Мы стояли вокруг свежевырытой могилы. Я наблюдала за Фебом. Он молчал, глядя на гроб. Роузи стояла со спокойным, грустным лицом. Мистер Пэрри был явно прощен.
Молодой викарий произнес речь, неодобрительно поглядывая в сторону двухэтажного здания неподалеку, обвешанного солнечными батареями и торс-капсулами. Через несколько минут нам стала понятна причина сдержанного негодования священника. Из здания появилась целая процессия девиц, одетых и накрашенных мягко говоря очень… нарядно. Многие девушки плакали. Почти все несли в руках цветы и бутылки с виски.
— Кто это? — шепотом спросила я у мэра.
— Жрицы любви, — грустно сообщил тот. — Короче, девочки из борделя. Покойный был ими очень любим.
— Еще бы, — скривившись, пробормотал викарий. — Оставлял у них все свои деньги. Нет чтоб пожертвовать на церковь.
Мистер Пэрри, по всем признакам, при жизни был очень щедр. Девицы хлюпали носами. Некоторые набирали в рот виски и прыскали им на гроб с покойником.