Этой тяжелой уже прожитой ночью миру снились аллеи, не имеющие существенного края, что вели в прозрачность тайн, рассыпаясь в кулаке сонной конвульсии, вздоха, зевания. В то время как после часов, пережившие наказание философа – потеряли себя, с раскаленного подоконника слетел голубь, оценивая старые виды лазурного берега. Порхая над запахом рынка в поисках крепких ветвей и цветущих каштанов, он отдыхал на карнизах коралловых крыш, неся мир тому, во что он в данный момент смотрел. Бледные ставни в городе Nice отворили себя, оголяя угол заставленной комнаты – смотрящей в море, и между страницами книги с пейзажами Claude Monet рассыпался спрятанный дубовый лист, что был украден с аллеи сна еще тридцать лет тому назад.
«Мраморный дом»
«В то время, как после часов…»
Однажды кто-то снял мраморный домик с видом на воду, и в холодном мае небесные своды покрывались серебром, боясь простудиться, а после выпал снег, продолжая суетиться с небес мелкими крошками, и вечное солнце кипело в своей системе, нежно отдавая свои руки земле. Уехать в Лондон, переодеть костюм, купить три колеса для летних дорог, захотеть тоненькую девочку с чистыми глазами подвезти до угла Grosvenor Square – это все твой сердитый фолк. Когда доберешься, пересчитай деньги испачкай формальным парафином шелковую сорочку и примерь часы с тремя циферблатами на левую руку. Я не жду, я только надеюсь на возможность далекого будущего. Деревья заполняли сад своим колоритом, душой, очарованием, и каждая травинка знала прошлое корней, как было посеяно, где дух скитался, за что его заточили в семя яблони, дуба, осины. Как приживалось в земле, как прорастало от сезона к сезону, и пересказывалось быль за былью. Уж поле вспахано для новых садов, уж движется Страшный суд, а ты все здесь в этой жизни заплутал. Через год вернешься сюда и станешь смотреть на воду явственной вишней, по щиколотку мне будешь первое время. Я склонюсь над тобой, произнеся: «Твой состав крови есть самоубийца», – а через несколько лет ты удивишься первому чувству рождения плодов и что эти рождения безболезненны для тебя.
Господин утомился с дороги, снял закрытые плоские туфли, обжег розоватый имбирь кипятком. Макнув фаланг в растопленный мед, слизнул и, нежно присев, залюбовался тобой. Был твердо уверен в том, что ты женского рода. Сразу назвал тебя «Эльбой», к вечеру подошел ближе, грызнул кору, чмокнул. Кто-то звонил ему на рассвете почти каждые сутки, когда все еще спали, он нервничал, а ты наблюдал сквозь стекло, как он зажигает свет, как выходит в кухню, закуривая легкую сигару. Господин приоткрыл окно, и твой запах устремился к нему, взамен ты получил вдох из своей прошлой жизни, ведь ты курил такие же вточную. Так вы проживали часа два. Далее он возвращался в постель и просыпал до полудня, никуда не спешил, садился за стол принимать пищу, только к вечеру параллельно звоня, – эксплуатируя множественность телефонных линий. Насыщенно набирал номер, прожевывая макадамию, и суетливо водя коленом в обе стороны – радовался, причмокивая от удовольствия, будто добавка в зубах застряла. Днем приходили два молчаливых человека – это были женатые люди. Садовник и его супруга. Они с совестью трудились на протяжении нескольких часов по хозяйству. Перестирывали одежду, разбирали утварь, прибирали дом, тщательно окапывая деревья и лелея его любимый «Карт-Бланш» – белоснежные цветения выносливых роз. Иногда, уже после приготовления ужина, садовник осторожно срезал одну розу и ставил ее на стол, будто символ для господина. Проходили дни, он все так же бродил по дому, задумчиво осматривая привезенные им вещи, до самого вечера. Пытаясь читать довольно пухлые книги, зажигал уже на третьей странице сизый фонарь с медной петлей на макушке, что всегда перемещался по его велению следом. Вот только рукой обхватит, и он уж рядом. Бывало, к вечеру выйдет в сад с фонарем и плавно вздохнет, как будто влюблен во что-то конкретно здесь, а после потрясет головой и тонко зажжет сизый фонарик. «Впечатление», – гласили его экспрессивные иероглифы, и молчаливый Господин с пяти минут возвращался в дом. Это были совершенные выходные примиренчества без эмоционального мусора, без разговоров и обращений. Все казалось чистоплотным отшельническим, но однажды Господин накинул шерстяной плед, и, взяв с собой сизый фонарик, обогнул соленое озеро, что лежало за девственным садом, дабы встретить кого-то…