— Мы здесь жили! — удивленно оказала Жека и захныкала: — Обманщик, ты сказал, что уже Москва!
Максим не ответил. Ярослава сбросила с себя рюкзак.
— Его нет, — сказала она обреченно.
И впрямь, палатка, в которой жил Легостаев, исчезла. В кустарнике, где плескалась волна, одиноко торчал кол, за который Легостаев привязывал лодку.
Они обошли весь берег, надеясь, что он поставил палатку в другом месте, но поиски оказались напрасными.
Не устанавливая палатки, они молча улеглись на сено, оставшееся после их отъезда, накрылись одеялом. Жека, свернувшись между ними калачиком, перестала капризничать и тут же уснула.
«Счастливая, — подумал Максим, услышав ее ровное, спокойное дыхание. — Хорошо, что ей еще многое непонятно, особенно то, что приносит страдания… Значит, Легостаев тоже уехал. Уехал, увидев, что остался один, что его покинули. Выходит, он боится одиночества, хотя и утверждал, что оно необходимо и что каждый человек должен пройти через него, как сквозь чистилище. Нет, одиночество — это трагедия, человек создан для того, чтобы не быть одиноким, чтобы знать: ты необходим другому человеку, необходим на работе, дома, в пути — везде, где существует жизнь. Знать, что тебя ждут, что мир не пустыня, что он полон людей, что люди и мыслями, и делами, каждым шагом своим, каждым вздохом связаны неразрывно с себе подобными. И если бы этого не было, жизнь потеряла бы всю свою притягательную красоту, все очарование и смысл… Да, но почему Легостаев уехал тотчас же вслед за ними? И на чем он мог уехать? Ведь следующий катер идет утром. Ах да, у него же лодка! Значит, на лодке. И наверное, махнул в Тарусу, туда, где он оставляет свое походное снаряжение — палатку и рыболовные снасти. Убежал к людям, чтобы спастись от самого себя! А может, — Максима от одной этой мысли пронял озноб, — может, он боится меня, боится, что я расскажу о нем и там, где следует, узнают о том, что он говорит о Тухачевском и о будущей войне? Неужели именно это побудило его так стремительно покинуть Велегож? Ведь он же собирался провести здесь все лето. А почему бы и не страх, именно страх, заставил его уехать, он же человек, а какой человек, зная, что может попасть в беду, не попытается уйти от нее? Да, конечно же он человек, но разве ты, ты — не человек? И если он мог подумать о тебе такое, разве ты можешь считать себя человеком? Разве можешь?»
Максим тяжело вздохнул.
— Не надо, — Ярослава прижалась щекой к его груди. — Не надо, родной. Все нужно пройти, все испытать… Жизнь большая, может, мы еще встретим его. И ты все объяснишь. И он поймет. Я очень верю, что он поймет…
— Не надо, не утешай меня, — прошептал Максим. — Все равно… Все равно я никогда себе этого не прощу…
Утренним катером они снова вернулись в Поленово. День был такой же, как и предыдущий, — солнечный и яркий, но что-то неузнаваемо изменилось — не столько в природе, сколько в их душах. Для них он был очень молчаливым, этот день, вначале потому, что все еще не улетучились думы об исчезновении Легостаева и о том, что они тоже причастны к его исчезновению; потом, когда они неслышно ходили по комнатам дома-музея Поленова, потому, что надо было молчать — говорила экскурсовод, женщина эффектная и броская настолько, что, казалось, способна была затмить самые колоритные полотна художника и сосредоточить все внимание посетителей на себе; потом, когда пришла пора обедать, они отправились в ларек купить колбасы, хлеба и лимонада, потому что очередь в столовую была длинной и шумной, а им хотелось думать о жизни Поленова, о его поездках за границу, о том, что Ярославе так же, как и Поленову, полюбилась Ока. А позже, после обеда, они опять ждали катер, теперь уже окончательно — до Серпухова, и в молчании видели свое спасение: боялись посторонним словом обидеть друг друга. Хотелось говорить о своей тоске — они подавляли в себе это желание не потому, что не ждали от него облегчения, а потому, что тоска могла стать еще более мучительной. Хотелось говорить о том, что они с нетерпением будут ждать встречи, но понимали, что в ближайшем будущем такой встречи не произойдет. Да и возможна ли она вообще? Хотелось говорить о том, как каждый из них поведет себя, оказавшись один, предоставленный самому себе. Не произойдет ли в новой ситуации чего-либо неожиданного, пусть не сразу, но потом, когда разлука будет исчисляться уже не днями, не месяцами, а годами? Сейчас каждый из них не сомневался в себе, в своей верности и стойкости, но сейчас — это всего лишь сейчас…
В комбатах дома-музея они на время забыли о себе, их подчинила удивительная, так до конца и не познанная сила искусства. В самом деле, почему, ежедневно встречаясь с людьми, с природой, люди чаще всего считают это обыденным и порой даже не запоминают встреч, а у полотна знаменитого художника останавливаются как вкопанные и долго не могут справиться с нахлынувшими чувствами? Ведь самая гениальная картина — всего лишь картина, а не живая натура…