Рита упрямо сжала губы и сказала:
— Я ведь так долго была в темноте. Я хочу к свету. Однажды меня оттолкнули от него, погрузили во мрак… Я хочу к свету, иначе зачем вообще я живу?
Она сделала этот шаг, нечаянно отпустив руку Сергея, — и тут же откуда-то прилетел ветер. Не тот, весенний, светлый, ласковый — а совсем иной, серый, с пылью и грязью, оседающей на коже…
Вокруг стало сразу черным-черно, поднялись с земли столбы пыли, и Рита уже никого не видела — ни Эслана, ни Сергея, ни Ника, ни маму…
— Нет! — закричала Рита. — Пожалуйста… Эслан! Верни их!
Но вокруг по-прежнему бушевала буря, и теперь Рита уже не могла идти — ни вперед, ни назад.
Идти было теперь просто некуда…
Она вскрикнула во сне, тревожно и тихо.
Он встал, подошел к ней. Попытался понять, что шепчут ее губы. Но слова были тихими, слова были дыханием…
— Спи, милая, — прошептал он, поправляя одеяло.
Она уснула. Он наклонился к ней.
Она дышала неровно, то и дело дыхание снова становилось словами или слабыми вскриками.
Он взял ее за руку.
— Все будет хорошо, девочка моя, — шептал он ей. — Ничего не бойся теперь.
Он еще долго разговаривал с ней, как с больным ребенком. Она сжала его руку — даже во сне крепко — и наконец успокоилась.
Теперь она засыпала, улыбаясь.
Он сидел, боясь шелохнуться, чтобы не потревожить снова ее сон. Не выпуская руки…
С удивлением понимая, что теперь ее боль оказалась так рядом с его болью, перемешалась, как акварель на палитре неизвестного художника.
И еще более удивительным было для него то, что впервые соприкосновение с чужой болью не было ему в тягость. Напротив, дарило ощущение странное, легкое — и сладостное…
Он боялся дать определение этому новому чувству, хотя втайне уже догадался, как это называется.
«Если бы она умерла сейчас, я захотел бы умереть тоже», — подумал он, глядя на детское лицо с приоткрытым ртом, который отчего-то всегда раздражал его в других спящих женщинах, но не в этой!
Он так и не отнял свою руку — просто не мог нарушить гармонию мига. «Пусть он длится подольше, — решил он. — Раз уж так получилось…
Раз уж ко мне явилась любовь».
Глава восьмая
ДРУГОЙ МИР
Шторы в комнате были задвинуты.
— Представить даже не можешь, — сказала одна женщина другой, тонкими наманикюренными пальцами зажигая свечу, — до какой степени меня все это достало… Я просто с ума начинаю сходить от ситуации.
Вторая, ее гостья, внимала ей с улыбкой. Римма была единственным человеком, с кем она могла говорить откровенно, не прячась под маской, и их дружба, возникшая однажды, еще тогда, когда обе они посещали школу эзотерики, с каждым годом становилась крепче.
Она была многим обязана Римме. И в то же время втайне завидовала ей — Римма жила в тех условиях, к которым Марина стремилась всей душой.
«Ничего, — подумала она, — придет время, у меня все это тоже будет…»
А пока не было даже своей квартиры. Что уж говорить о роскошных апартаментах в элитном доме — с огромным зеркалом в прихожей, с кухней, напоминающей рекламный проспект. А Римма сидела на кожаном диванчике, поникшая, грустно наблюдая, как оплывает свеча под действием огня.
— Ладно тебе… Как девочки?
— В Англии… Девочкам хорошо. Я бы тоже с удовольствием оказалась подальше отсюда… Даже в Занзибаре каком-нибудь. Девочки… Если бы не девочки, Витька послал бы меня подальше. Как раз в Занзибар…
Она нервно рассмеялась.
— Вот такие пироги с тараканами, Маринка! Так что живи да радуйся со своим Васей. Пока он пляшет под твой гобой… А то ошибешься — и ни тебе гобоя, ни Васьки. Вожжи отпускать надо слегка — пусть думает, что свободен, а ты — кроткий ангел…
— Я и есть кроткий ангел, — усмехнулась Марина. — У меня собственное оружие.
— Я рада за тебя. У меня последнее время только полная отупелость…
Римма отпила из бокала вино.
— Полная отупелость, — повторила она. «Если свеча сейчас погаснет, — загадала она, — это будет означать полный «коммунизм». То есть поправить ничего нельзя. Он уйдет все-таки, чертов урод. Кем бы этот гад был без меня-то?»
— Надо что-то сделать, — сказала Марина. — Ты все забыла?
Свеча вспыхнула и… погасла.
— Черт! — грустно сказала Римма. — Так я и знала…
— Римка, ты в самом деле загоняешься!
Марина чиркнула спичкой, поджигая снова фитилек.
— Ты не понимаешь, — грустно покачала головой Римма. — Если она погасла, так погасла… Придется торчать в темноте. Я же не могу сама зарабатывать такие деньги!