Отец не верил в дедовы сказки, особенно с тех пор, как охромел на охоте. Не пошел к скалам, а ведь предупреждала Улка, наставница Марики…
Река в ту весну вышла из берегов, половину деревни смыло. И в семье Марики не все уцелели. И Улка не спаслась, убило ее рухнувшей стеной.
Когда на десятый год снова будто дымком потянуло – теперь Марика сама чуяла, уменье от наставницы перешло – тогда младший брат Марики отправился в горы. Назад не пришел, сорвался в пропасть. Когда нашли, руку его разжали, а в ней цветок звездчатый, острые лепестки.
Зато беда стороной обошла деревню.
А вот ныне снова тревога в сердце. Ой, будет что… Или мерещится? Старуха, чудачка… только ясен у старухи разум. Говорят, столетний орел зорче едва оперившегося.
Не могла заснуть Марика. А ведь на сон никогда не жаловалась, да и границу между сном и явью всегда понимала, не то что некоторые много моложе.
Снова пора светлую звездочку искать, отнимать у ревнивых гор. А идти некому.
Нет мужчин одной с нею крови. И женщин нет. Разве что родня дальняя, так пока до них весть добредет!
На полу стебель валялся. Марика палкой подвинула его к себе. Зверобой, из пучка выпал, когда венок плела… Ни на что не годится старуха, и стебля не удержала.
Может, хоть в горы сходить сгодится? Да погодите смеяться, вспомните, как цветок едва ли не сам в руки прыгал отцу ее, деду…
Узелок собрать, привязать к палке. И – ранним утречком, по туману. Как свои пять пальцев дорогу знает, а пока до трудных мест доберется, стает туман.
Гулкие горы, и в тумане поют, только глухо. Все расскажут, только умей слушать – где камень в ущелье сорвался, где барс тура задрал. Где птенцы кличут мать…
Эх, земляники-то сколько!
Не сдержалась, нагнулась – и, хоть боль пронзила поясницу, сорвала-таки стебель, украшенный алыми ягодками. К губам поднесла, потом к глазам – прежде полюбоваться. Сладкое счастье, детское.
…Как ползали по опушкам, капельки-ягоды собирали, и солнце пекло, и кукушка вдали заливалась! Не кончалась песня, не кончалась и земляника. И детство тянулось – без конца и без края.
Засмеялась старуха, солнечную сладость на языке ощутив. Приносили соседские ребятишки, не забывали, а все не то, что самой сорвать.
Ноги болят, руки как онемевшие. А до скал немного совсем. Как лезть-то будешь, дура старая? Орел в вышине плывет, то сам нырнет в облако, то облако его поймает. Обоим хорошо.
Тропка, жесткой травой поросшая. Камень из-под ноги – как живой. Вскрикнула Марика, едва удержалась.
И палка верная не поможет, если камни шутки шутить начнут…
Ничего, сжалились. И тропка совсем не крутая, удобная.
Глянула вниз Марика - ахнула. Как высоко забралась! Скажи кому – не поверят. А что сердце колотится и дыхание перехватывает – пустяк. Всем помирать, ей самой только до звездоцвета и поберечься, а дальше не о чем говорить.
Заплетаются ноги, не гнутся… э, нет, веселее пошли, музыку услыхав.
Полянка зеленая, такой яркой трава только в разгар весны бывает. Люди ходят по траве, смеются, кто-то силой меряется, женщины хлопочут у открытого очага, красавицы юные рукавами плещут, монистами позвякивают. Цветами пахнет и мёдом, лепешками – такие только в детстве едала.
А справа сидит, на рожке играет – в белой рубахе, высокой шапке, глаза озорные? Брат младший. Как живой ведь. А может, и вправду живой?
Рожок от губ отнял и машет, зовет к себе Марику.
А за ним – совсем стала слепая, сразу не разглядела! За ним ведь мать стоит, помолодевшая, нарядная, улыбается смущенно, да так тепло, что любой лед растопит. И косы ее – черные, ни одного волоса седого. Будто и не было дня, когда узнала о гибели сына. А может, и впрямь не было?
Снятся ведь порой тяжелые сны, искричишься, извертишься, и душно, будто камнем грудь придавили – но займется заря, и сгинуло все дурное, и снова легко.
Забылось все, потекла жизнь дальше. Молодые все, крепкие, бесстрашные. И Марика сама – не девчушка ли востроглазая, быстрая, как голец, охотница в улыбке зубами посверкать?
Выходит, не только ради своей деревни в горы отправилась – за юностью своей пошла.
Ноги легкими стали, сами запросились – вперед, на поляну!
Марика очнулась, головой помотала. Нет. Цветок мне наперво нужен. Цветок. А родные простят…
Нужен так нужен. Ну и тащись вперед, покряхтывая да в палку вцепившись, раз отдохнуть не желаешь. Нет больше полянки, смолкли голоса. Пренебрегла родней ради стебелька да белого венчика.