А вот и он сам – на гладком валуне, будто на шапочке, задиристо глядит и будто подмигивает. Ну, сюда Марике не забраться. Шарит по камню сморщенными ладонями, а толку чуть. Ногу поставить некуда, не за что ухватиться.
Только упрямая Марика. Села, узелок развязала, раздергала платок на полоски – и откуда силы взялись. Сидит, веревку плетет. Все ей неймется – давеча венок, сегодня веревку… Жарко; хлебнет воды из бутыли, и снова трудятся пальцы, хоть едва шевелятся. Жарко, солнце стоит высоко.
Вскидывает голову Марика – не удрал ли цветок? На месте…
А как веревку сплела, сделала петлю, и с двадцатого раза цветок захлестнула. Задохнулась совсем; прежде чем потянуть, долго сидела, закрыв глаза.
Звездоцвет хоть и невелик, но кустик у него пышный, листья колючие. Если совсем повезет, если чудо старухе подарят - не соскользнет петля.
И что же? Повезло. Кустик прямо с корнями едва ли не сам выскочил из расщелины в камне. Немного помялся цветок, да это мелочи. Счастливая улыбка на лице Марики. Гладит цветок узловатым пальцем; темное – к светлому, заскорузлое – к нежному. Здравствуй. Вот и свиделись снова…
Дрогнули горы, пророкотали… эхо откликнулось. Долго не умолкало. Сель в долину сошел.
Марика доковыляла до края пропасти, глянула вниз – и ахнула, и сердце зашлось. Вместо родной деревни сплошь камни и грязь.
Да как же это? Деревья с корнем вывернуты… и не разглядеть никого. Может, кто уцелел? Да тут уцелеешь разве? Ни человека, ни козленочка…
Погоди, погоди, шептала невесть кому, цветок в сухой руке стискивая. Погоди, я сейчас приду, всё поправим!
Смех за спиной, ветерка легче.
Вот она, беленькая, нарядная, мелкозубая, на камне сидит. Ланка.
- Да что же ты… как же ты… - Марика только цветок подняла, уставилась на девчушку. И не удивилась, будто сто лет ее знала. Та лишь плечиком повела, носик сморщила да глазами стрельнула. А что, мол, такого?
Рукой трясущейся Марика указала на край обрыва. Та - с камня спрыгнула, глянула вниз; разочарованно отвернулась. Мол, думала, покажешь что…
Так люди-то, люди! Живые люди там! – шепчет старуха.
Какие ж они живые? – смеется Ланка. Где ты живых нашла?
Да как же… как же теперь… и мне-то куда? – шевелит губами старуха. Точно, голову потеряла – ну не к развалинам же возвращаться! - на личике Ланки написано. Руками разводит: а ты – живи! – и смеется заливисто.
Как же, повторяет старуха. Как же? Ты ж обещала… Вот же цветок! – и все тычет белокурой под нос, будто бы та сейчас глаза продерет и опомнится. А маленькая, светлоглазая плечиком пожимает.
Вот глупые, говорит. Сказано было – рядом с вами беда не случится. Вашу кровь защитить обещала. Деревню – не обещала. А кто твоей крови сейчас в деревне остался?
То-то и оно.
Даже Яненка, приемыш, чужая – и то за хребтом. Двойню родит, мальчика и девочку, дочку Марикой назовет. Радуйся, глупая.
А что напоследок в горы забралась – разве не счастье? – спрашивает. Так и торчала бы у подножия, будто курица… а ведь из семьи орлов.
Счастье, говорит эхо. И вправду ведь – счастье. Разве иначе старуха в горы потащится, кроме как спасительницей себя возомнив?
Сидит Марика на камне, вертит в руке цветок. Выбросить жаль, хотя на что он теперь? Острые лепестки будто дразнятся – погадай, как в детстве гадала!
Так не гадают на звездоцвете. Это смелых цветок, им гадать не нужно – и так все ясно, а что не ясно, сами найдут, разведают.
Внизу поток бурлит – не вода, грязь с камнями. Вверху орел плавно круги описывает, увлекая за собой солнце. Высоко-высоко, почти у самого солнца, сидит Марика.
Конец