Снег идет и идет. А Арета все плачет. И я уже не могу слышать этого плача, вот-вот сам раскисну.
— Будет тебе, Арета. Послушай…
Никакого впечатления. Тогда я обернулся к Бату:
— Бату, ты-то хоть рад снегу?
Бату и не взглянул на меня, хотя я сказал это так громко, что и Арета могла меня услышать.
— Глухой! Тебе говорят!
На этот раз Бату обернулся, но его взгляд красноречиво сказал мне, что если б он увидел на дороге голыш, то, не раздумывая, выпустил бы из рук мешок и хватил бы меня голышом по лбу.
— А я рад! — опять начал я. — Да ты и сам говорил вчера: ничего не хочу, только бы снегу навалило.
Бату как будто начал что-то смекать, но выдавить из себя то, чего я добивался, было свыше его сил.
— Я чуть ли не на два вершка вырос от радости, когда увидел снег.
Бату пора было поддержать меня, иначе все пропало.
— К-кто же не рад снегу…
Арета перестала всхлипывать, и я все простил своему двоюродному брату.
— Вот именно! Снегу все рады. Солнце всегда на месте, а летом-то ты снега не дождешься.
— Ну уж, если и летом…
— Куда там… Не то что летом, и зимой еле дождались. Арета, а ты любишь на санках кататься?
Арета промолчала.
— Не любит, — сказал Бату.
— То-то она расплакалась. А ты, Бату, потому и обрадовался, что любишь на санках кататься. А я так люблю санки, что аж сплю на них. Кто любит санки, тот и снег должен любить. Ты наверняка знаешь, что Арета не любит кататься на санках?
— Я знаю, что она терпеть не может снега.
— Может быть, она любит санки, но не снег.
— Что же она, по травке катается?
— Кто ее знает! — Я засмеялся.
Арета обернулась. Глядя на нее, Бату тоже рассмеялся, а я захохотал во всю глотку. Мы остановились, смеясь. Глаза у Ареты были полны слез, но она не плакала, смотрела то на меня, то на Бату и не могла понять, с чего мы так развеселились. Мы чуть не выронили ее мешок. Я вскинул его на плечо, поверх своего мешка. Пошли дальше.
— Я не уверен, что Арета любит кататься на санках.
— Кататься-то она любит, но… — Тут меня снова разбирает смех, и я хохочу, аж закатываюсь.
— Ох!.. Так ты уверен?
— Нет.
— Может быть, кататься она любит, но…
Идем мы за Аретой следом и гогочем.
— Арета! — зову я.
— Арета! — кричит Бату.
— Оглянись, Арета!
Арета оглядывается.
— Любишь на санках?
Арета молчит, не отвечает.
— Так любишь или нет на санках, а? На салазках?
Она кивает.
— Любит! Ты видишь, любит! — хохочу я.
— А снег?..
— А снег ты любишь? — не даю я договорить брату.
— Нет, — качает головой Арета.
— Снег не любит.
— А салазки — да!
Мы просто помираем от смеха.
Потом опять:
— Арета, может, ты не расслышала из-за своего платка? Ты в самом деле не любишь санки?
— Люблю, — кивает она и улыбается.
— А снег?
— Снег не люблю.
— «Нет!» — И мы опять закатываемся, чуть не валимся с ног.
— Чего вы смеетесь? — спрашивает Арета.
— Она по травке на салазках катается, — говорит Бату.
— Арета, ты любишь зимой кататься?
— Нет.
— Так, значит, летом?
— Да.
— Да, летом! — повторяет Бату, а я одной рукой придерживаю мешок, а другой хватаюсь за живот.
— Скажите хоть, чего вы смеетесь?
— Ох-хо-хо-хо-хо!
— Ха-ха-ха!
— Ну вот, заладили?
— Так, значит, на санках любишь?
— Люблю.
— А снега не любишь?
— Нет.
— Значит, ты летом любишь кататься на санках!..
Попробуй тут удержаться от смеха! Клянусь, никогда в жизни мы столько не смеялись.
Оглядываемся по сторонам и видим — чуть ли не весь лес остался позади. Да, но Арету-то мы встретили не в лесу. Как это мы тут оказались? И опять нас разбирает смех. Встретились на пашне, а очутились в лесу. Идем, смеемся. Тащим ее мешок. Провалиться мне сквозь землю, до сих пор не пойму, как мы дошли до дому!
Мы и после не раз ходили на мельницу и в грозу и в ведро, и опять надрывались под тяжестью мешков, и у нас подкашивались ноги. Но мы не могли догадаться, что стоило нам зайти за Аретой — даже удлинив путь ради нее, даже взвалив ее мешок поверх своего, мы ни за что не устали бы и посмеялись бы вволю.
ДОЖДЬ НА ПРОСЕЛКАХ
Перевод
А. Эбаноидзе
Начались каникулы. Настало время, когда у студентов только и остается денег что на дорогу домой. У меня же и тех не осталось, но Арчил оказался практичнее, чем можно было ожидать. «Поедем ко мне», — предложил он, и я согласился. Поживу у него денек-другой, подумал я, а там видно будет.
Мы приехали в полдень.
— Надо подождать машину, — сказал Арчил.
После поезда мне совсем не хотелось трястись в машине.
— Если это не очень далеко, пойдем пешком.
— Боюсь, как бы дождь не прихватил нас в дороге.
С запада действительно ползла темная туча и вот-вот грозилась закрыть солнце.
— Брось! — сказал я. — Прихватит, и ладно!
Арчил не возражал, и мы пошли. Арчил спешил: его ждали мать, сестра, а я шел за ним, стараясь не отстать. Арчил сворачивал куда-то, приговаривая: так будет короче. Мне было все равно, и я сворачивал за ним: короче так короче. Потом дорога круто поползла вверх, и, только мы одолели подъем, показалось село, и тут упали первые капли дождя.
И вдруг мне представилось: продрогший, промокший, хоть выжимай, в грозу, подходишь к дому; хозяин поздоровается с тобой и, уж не до церемоний, — подбежит к камину, подбросит дров; а ты натянешь на себя какие-нибудь сухие обноски, штаны и рубаху, и присядешь к огню. Ноги в шерстяных носках лежат на поленьях, а за окном льет и льет как из ведра. Небо темно, и сумрачно за окном, разве что вспыхнет молния, и только красные отсветы пламени дрожат и мечутся по комнате. По усталому телу растекается тепло и разносит сонную сладостную истому. Тебе лень даже шевельнуть ногой, хотя носки вот-вот задымятся, лицо пылает, и глаза краснеют от жара, тяжелеют веки, ты зеваешь сонно, и дремота незаметно одолевает тебя.
Никогда мои предчувствия не оправдывались в такой мере.
Хлынул ливень, словно небо прорвало. Откуда взялось там столько воды? За минуту мы промокли до костей. Когда мы вышли на проселок, дорога уже размякла и превратилась в топь. Земля пахла сильно и густо, видно, дождя не было давно. Земля взбухла, как на дрожжах, и налипала на ноги. Побежали ручейки, стекаясь в канавку на обочине. Мы так умаялись волочить отяжелевшие ноги и так разогрелись, что то и дело задирали головы и подставляли лица дождю, и в эту минуту не было на свете ничего лучше крупных, прохладных капель, хлещущих нас по щекам.
— Ну, брат, кажется, добрались! — вздохнул Арчил, глядя на возникший в мутной сетке дождя высокий дом с красной черепичной крышей.
— Который? — спросил я. — Тот, что поближе?
— Нет, тот дом моего дяди. А мой вон, на взгорке. Журавль колодезный видишь?
— Вижу.
— Так он у меня во дворе стоит.
— Ну, утешил… А то хоть не иди дальше!
Не прошли мы и десяти шагов, как из проулка нам навстречу вырвалась огненно-красная корова и побежала на нас.