— Не пускай ее, будь другом! Не пускай! — донеслось из проулка, и мы увидели девушку в коротеньком дождевике, накинутом на голову и плечи.
— Эй! Эй! Стой! — крикнул я и замахал руками, но корова обежала меня и грузно затрусила дальше. — Арчил! Держи ее! — Но у Арчила в руках был чемодан, и он только неуклюже затоптался на месте.
— Ох, извините!.. Я и не знала, что это вы, — услышал я за спиной. — Ачико, оставь ее, бог с ней…
Перед нами стояла промокшая насквозь тоненькая девушка с запачканными до колен длинными ногами.
— Это ты, Туса? — удивленно произнес Арчил.
— Не узнал?
— Как не узнать! — Арчил улыбнулся и сдул каплю, повисшую на кончике носа.
Узнать-то он ее узнал, но было видно, что помнил ее иной. Я никогда не видел Тусу, но я понял, что и Арчил не знал ее такой, какой она была сейчас.
— Познакомься, — сказал Арчил. — Это мой друг.
Туса не подала мне руки: напротив, она немного отступила, повела из-под дождевика чуть косящими глазами и кивнула. А я смутился: такой верзила, и не смог задержать ее коровы.
— У вас слишком своенравная корова, — сказал я.
— Уж извините…
— А она-то хороша! Не посчиталась с нами! — пошутил я.
— Перед Арчилом я не стала бы столько извиняться, но вы в первый раз у нас… Ужасно некрасиво получилось.
— Как мама? — спросил Арчил, чтобы не дать мне снова заговорить о корове.
— Хорошо, — сказала Туса. — Почему ты ей не пишешь?
В ту минуту я пожалел, что Туса не была знакома С моей мамой.
— Она жаловалась тебе?
— Да, жаловалась. — И добавила: — Она всем жалуется.
— А как же корова? — перебил я Арчила.
— Черт с ней! — сказала она и засмеялась, чтобы смягчить этого «черта». — Ну ее…
— Дома будут сердиться.
— Ясно, не похвалят, но… вы совсем промокли… Идите, что же вы стоите! — и она ступила вперед.
— Туса, а вы близко живете? — спросил я, опасаясь, что Арчил забудет пригласить ее.
— Близко…
— Вы соседи с Арчилом?
— Да, — сказал Арчил, — мы живем рядом.
— Загляните к нам вечерком.
«Хорош! — спохватился я. — Сам в гостях и гостей приглашаю».
— Туса у нас своя. Она и без приглашения зайдет.
— Я и без приглашения приду! — повторила Туса и приподняла ногу, выпачканную в грязи. Мы оба увидели эту ногу и платье, облепившее ее выше колен.
— Обязательно приходите, Туса. Тем более, если вас не надо приглашать.
Туса взглянула на Арчила, засмеялась и побежала. Ее следы сразу заполнились водой и стерлись. Туса бежала, а мы смотрели на платье, облепившее ее длинные ноги.
— Пошли, — сказал Арчил, не глядя на меня.
Мы пошли дальше и уже не жаловались на усталость, на непрекращающийся ливень, и я не спрашивал, далеко ли до дому. А Туса бежала по проселочной, и ей было стыдно, что она босиком, что сатиновое платье облепило ее и что ее ноги почти до колен запачканы грязью. А Арчил, наверное, злился на меня за мои настойчивые приглашения. Если б я пригласил полтора десятка его соседей парней, он и не подумал бы упрекнуть меня. Арчил мой хороший друг, и я не сомневаюсь в нем. Арчил прекрасно понимает, что я не стану объясняться Тусе в любви и тем более просить ее руки, да и он сам, мне кажется, не думает жениться на ней, но я знаю, что сейчас он злится на меня. Он знает и то, что не сегодня-завтра меня уже не будет в этой деревне, и неизвестно, когда еще суждено мне приехать сюда. Может быть, и сам он никогда больше не встретит Тусу вот так, на проселочной. Потом Туса выйдет замуж, и Арчил не будет даже знать об этом, а когда узнает, то вовсе и не огорчится. Мы опять будем друзьями, но он не посчитает нужным сказать мне, что Туса вышла замуж, решив, что я не помню ее. И сам он вспомнит только то, что была девушка в промокшем сатиновом платье, у нее были длинные ноги и глаза ее чуть заметно косили. Все это он увидел нежданно-негаданно дождливым днем на проселочной. Ему станет немного грустно, словно у него отняли что-то доброе и хорошее. Станет грустно, что его матери некому пожаловаться на сына…
И я, если когда-либо приеду к ним снова, не смогу больше пригласить Тусу и тем разозлить Арчила…
Есть у нас, у людей, маленькие боли и радости, которые в обычные дни не напоминают о себе, как не напоминают о себе раны, нанесенные перочинным ножичком. Лишь иногда, когда после долгой засухи хлынет ливень, и набухшая земля облепит нам ноги, и запахнет землей, грозой и летом, мы вспоминаем о них, и наша печаль тиха и спокойна.
ДЕВУШКА В БЕЛОМ
Перевод
А. Эбаноидзе
Я сдал последний экзамен, попрощался с друзьями, сложил в чемодан все свои вещи: зубную щетку, розовый душистый обмылок, бритву, карманное зеркальце, пузырек с чернилами и маленькие ножницы со стершимся никелем. Книги и общую тетрадь с лекциями перетянул шпагатом. Сел на первый попутный грузовик, пересел на другой и к вечеру с волнением открыл калитку родного дома. Вошел и обнявшей меня маме тихо шепнул на ухо:
— Вот я и вернулся, мамочка.
…Председатель принял меня радушно, дружески похлопал по плечу и, словно доверяя какую-то тайну, сказал:
— А знаешь, что мы сделаем?
Я отрицательно покачал головой.
— Назначим тебя бригадиром. Ты молод, техник-агроном. А старина Гермоген пусть отдохнет…. Ну, как?
Дела у Гермогена шли из рук вон плохо. Он постарел, и председатель уже не мог на него положиться. Полевые работы еще кое-как, но по сбору чая его бригада занимала последнее место.
Я взялся за дело с душой: вставал с первыми петухами и до поздней ночи был на ногах. Бегаю как угорелый— то в гору, то под гору. То у одного двора кричу:
— Сардион!..
То у другого:
— Ивлитэ, Ивлитэ!.. Не подведи, ради бога, не зарежь без ножа!
А этот чертов Бесо! И на кой шут завел он такого пса? Боится, как бы женихи у него дочь не похитили, что ли?..
— Двигайся живее! Ты чего тащишься, как черепаха!
…Наконец всех обошел. Теперь — в поле. Оттуда — на плантации. А там весь день мотайся… Сами понимаете: определить сортность, взвесить, погрузить и отправить чайный лист на фабрику — обо всем надо позаботиться. Шоферы вообще-то народ горячий, но и им не мешает в огонь масло подлить.
…Иду и думаю: давай-ка сегодня прямиком махну — канал, наверное, обмелел. Свернул с проселочной. Иду и радуюсь, не знаю чему… Не тому ли, что впереди много работы, что я бригадир, техник-агроном… что совета у меня спрашивают. И очень хорошо на душе. Может, оттого, что моя мама никак от счастья в себя не придет: дождалась, мол, сына наконец, или оттого, что наберу трудодней и куплю себе новый костюм, переложу покосившуюся от дождей стену…
Шагаю себе между заборами.
Красивое у нас село! Тополя растут… Уже в феврале цветет ткемали. У каждого свой виноградник, а перезревших груш на земле даже поросята не трогают. Все дома стоят на высоких сваях. Скоро мы построим свой клуб.
Вышел я за село, и тут начались кочки, овражки, ухабы. Перепрыгиваю через овражки, обхожу промоины. Вот ручей бежит. Здесь всегда грязно — ив мокреть и в жару. По обочинам растут гранаты.
Раньше село было здесь, было все равно, где жить, — везде бездорожье. Но потом поднялись все и переселились поближе к новой дороге — так было лучше.
Да… Вдоль обочины растут гранаты.
Чтобы не угодить в грязь, отклоняюсь в сторону, еще, еще, и… бух, — гранат по голове, как здоровенный кулак. Что за черт! И кто только гнал меня сюда! Грязь, кочки… да еще какой-то лохматый пес выскочил на дорогу.