- Пайчадзе, Андреев, Топорков и я остаёмся на корабле. Константин Васильевич! Сделайте всё, что возможно, для ускорения работы.
- Слушаюсь! - отвечал Зайцев.
- Говорит звездолёт! Где вы? Отвечайте! Отвечайте!..
- Если самолёт слишком далеко, - сказал Андреев, - между ним и нами мог оказаться грозовой фронт, и радиоволны не проходят.
- Как у них с воздухом? - спросил Пайчадзе.
- Для двух человек его хватит на двадцать четыре часа.
- Говорит звездолёт! Где вы?..
Шли часы…
Короткие грозы несколько раз заставляли пятерых человек прерывать работу. Нужно было не менее двенадцати часов, чтобы собрать крылья самолёта, и эти вынужденные перерывы взвинчивали и без того напряжённые нервы людей до последней степени. Всегда спокойный и уравновешенный, Зайцев ругался как одержимый, ожидая прояснения погоды.
Белопольский не выдержал и прислал на помощь Андреева и Пайчадзе. На звездолёте осталось два человека. Это было грубейшим нарушением законов космических рейсов.
Работа шла бешеным темпом. Все хорошо понимали, что если Мельников залетел очень далеко, найти остров в просторах океана без радиосвязи невозможно. А она всё не восстанавливалась.
Они боялись думать, что всё уже кончено, что Мельников и Второв давно погибли. Отсутствие связи объясняли грозовыми фронтами.
Последнее сообщение с самолёта гласило, что он поворачивает к югу. Значит, в этом направлении и следовало искать. Но для этого надо было закончить сборку, выждать благоприятный момент и вылететь. Куда?..
«На юг!» - говорили они сами себе, отгоняя мысль, что «юг» - это весьма неточное понятие. Найти маленькую машину в условиях плохой видимости, при непрерывном маневрировании, - чтобы не попасть под ливень, - это было бы чистой случайностью. Но ничего другого, кроме надежды на такую случайность, им не оставалось. Пока не пройдут роковые двадцать четыре часа, никто не прекратит попыток спасти товарищей.
Через пять часов после начала работы одно крыло уже стояло на месте. Если не помешают грозы, самолёт будет готов на два часа раньше.
Два часа! В таких обстоятельствах это было очень много!
Казалось, что природа Венеры сжалилась над своими гостями. Работа шла без задержек. Грозы стороной обходили остров.
У микрофона Белопольский и Топорков, сменяя друг друга, непрерывно звали Мельникова, чутко прислушивались, не раздастся ли ответ. Но тишина в эфире нарушалась только близкими или далёкими грозовыми разрядами.
- Если радиосвязи мешают грозовые фронты, - сказал Топорков, - то не могут же они быть сплошными. За несколько часов должны были образоваться просветы.
Белопольский хмурился. Мысль о гибели Мельникова и Второва всё чаще приходила ему в голову. Он понимал, что его товарищи, изматывая силы, трудятся над почти безнадёжным делом, но приказать прекратить работу не мог решиться. Теоретически ещё шестнадцать часов Мельников и Второв могут быть живы. Пусть никто не сможет сказать, что они не выполнили свой долг до конца.
Где предел силы человека, когда он стремится спасти друга? Где предел его выносливой, воли и упорства? Падая от усталости, семь человек с прежней быстротой заканчивали второе крыло. Руки отказывались держать инструмент, глаза плохо различали детали, но тяжёлые части будто сами собой становились на место.
Через девять часов двадцать минут Баландин хриплым до неузнаваемости голосом доложил, что самолёт готов.
- Разрешите мне и Зайцеву вылететь на поиски.
- Ни в коем случае! - ответил Белопольский. - Спустите самолёт на воду. Полетит Топорков. Всем, кроме Князева и Романова, немедленно вернуться на звездолёт.
Он выключил передатчик, не слушая возражений профессора.
- Отправляйтесь, Игорь Дмитриевич! Никто из них не в силах лететь. Придётся вам одному. В отсутствие Бориса Николаевича я не имею права покинуть корабль.
- Я и один сделаю всё, что возможно, - ответил инженер и вышел из рубки.
Белопольский остался один. Он знал, что Топорков не будет ждать возвращения других на корабль, а сразу отправится к самолёту, сознавал огромную ответственность, которую взял на себя, лишив звездолёт всего экипажа. Всё может случиться на чужой планете. Но поступить иначе он был не в силах.
Возможно, если бы дело касалось не Мельникова, Константин Евгеньевич сохранил бы благоразумие. Никто, кроме Камова, не знал глубокой привязанности молчаливого и сурового академика к его молодому другу. Мельников был дорог Белопольскому, как родной сын.
Не забывая через равные промежутки времени вызывать пропавший самолёт, Белопольский наблюдал по экрану за всем, что происходило на заливе. Одновременно он внимательно следил за показаниями электробарометра.