Чарми по-прежнему смотрела в лицо Филиппе, по ее глазам нельзя было определить, что происходило в ее душе, но она слушала.
Запинаясь, Филиппа впервые рассказала о Ризе, впервые за восемь лет назвала его имя. Она увидела его снова – красивого, размышляющего и мрачного. Риз иронично улыбался ей, словно хотел сказать: «Не бери в голову, все впереди, и рассматривай меня как дурной пример».
– Он так мало думал о себе, что покончил с жизнью. И ты делаешь то же самое, Чарми. Ты медленно убиваешь себя. И когда-нибудь Рон это сделает за тебя.
Чарми по-прежнему глядела на нее, не произнося ни слова.
– Теперь слушай меня, о'кей? И будь молодцом. Давай помечтаем вдвоем, как бывало. Давай создадим план на будущее. Ты знаешь, «Старлайт» развивается баснословно. Ты также знаешь, как ты нужна «Старлайту», черт побери, с твоими идеями, с твоей энергией. Ты только прикинь, чего ты можешь достигнуть, если придешь к нам на полную ставку. Помнишь твою мечту попасть в театр? Так вот, «Старлайт» – это и есть твой театр. Я уже вижу, какие спектакли ты будешь устраивать для наших клиентов. Давай поправляйся и по-настоящему присоединяйся к нам, черт побери.
Чарми шевельнулась под белой простыней, ее лицо исказилось от боли. Она раскрыла рот, и Филиппа с ужасом увидела, что в нем недостает двух зубов.
– Помнишь, – сказала она, – как у тебя были неприятности за то, что валяла дурака в классе сестры Иммакулаты?
Но Чарми не улыбнулась. Ее щеки даже не дрогнули.
– Я думаю, теперь тебе надо поспать. – Филиппа встала и поцеловала Чарми в лоб. – Завтра я снова приду.
И тут услышала неразборчивый шепот.
– Что? Что ты сказала?
– Не приходи.
– Чарми… Ты не должна меня сейчас прогонять.
– Пожалуйста… если ты любишь меня… – Каждое произнесенное слово причиняло ей боль. – Дай мне отдохнуть… Дай мне поправиться… Я должна побыть одна… Не навещай меня здесь… И пусть Ханна тоже не приходит…
– Я не могу оставить тебя.
– Да… Но ты сделаешь это, потому что я прошу… Я должна… подумать.
Чарми с трудом вытянула руку поверх одеяла и тронула руку Филиппы. Филиппа увидела, как слабо пульсирует вена в том месте, где в нее была воткнута игла от капельницы.
– Пожалуйста, – прошептала Чарми, – позволь мне самой…
Отдаленный голос произнес: «Время для посещений наступит через десять минут». Чарми открыла глаза и огляделась. Яркие, словно дневные, лучи света от полной луны наискось проникали сквозь венецианские шторы ее палаты. Сознание ее было, как в тумане. Она не могла определить, сколько времени находится здесь или сколько дней прошло с посещения Филиппы. Подняв голову, она увидела, что комната полна цветов и надувных зверюшек – все от ее друзей из «Старлайта». Было еще одно жгучее воспоминание – о посещении Рона. Он стоял на коленях возле кровати, плакал и молил ее о прощении. Она помнила, как взъерошила его волосы и произнесла «Ш-ш-ш…», словно это он нуждался в утешении.
Чарми ощупала свое тело, чтобы понять, как заживают раны. Она не ощущала боли, она вообще ничего не ощущала, словно вместе с нерожденным ребенком она утратила и свою собственную жизнь – двойной выкидыш.
Чарми подумала о маленьком Натане. Бедняжка, ему всего семь лет. Его взяла к себе Ханна после того, как миссис Мюнчи нашла…
Чарми закрыла глаза. Что сделал с ней Рон в этот раз…
Она тихо заплакала. Ничего не изменилось. По-прежнему в нем жил дьявол. И в этот раз маленький мальчик видел все это, бедняжка Натан кричал все то время, когда Рон избивал ее.
Наконец ее сознание стало проясняться. Она вспомнила, что ее ребенок сейчас находится в безопасности у Ханны, потому что Рон должен был уехать во Фресно. Чарми поклялась, что Натан никогда не вернется обратно в тот дом на Авенида Гасиенда. И она тоже.
Слабенькая, но уже без игл капельниц в венах, она вылезла из кровати и с трудом стала одеваться. Когда она, настороженно вслушиваясь в звуки за дверью, накладывала кое-как макияж, в памяти вспыхнуло еще одно воспоминание: Иван Хендрикс, мужчина, с которым она столкнулась в «Кат-Кост».. Сколько дней прошло? Говорила ли ей Филиппа о том, взялся ли он за ее дело… Чарми не могла припомнить. Это неважно. Теперь уже вообще все неважно.