Филиппа выпустила также небольшую книжку под названием «Гиперинсулинемия: ее причины, выявление и контроль над нею с помощью диеты». Эта книжка хоть и не стала бестселлером, но пользовалась устойчивым спросом в определенной аудитории.
Когда «Старлайт» переехал в их новую башню из стекла на бульваре Уилшир, Филиппа тоже решила перебраться из ее дома в Енчино в этот особняк в Беверли-Хиллс.
Филиппа оставила мэра и направилась к другим гостям, к ней присоединилась восторженная Чарми с бокалом вина в одной руке и шоколадным трюфелем в другой. Ее поразительный кафтан из ткани с золотыми блестками, отделанный по вырезу на шее и рукавах бельгийским, ручной работы, бисером – одно из последних самых сногсшибательных творений Ханны, – ослепительно сверкал на фоне цветущих кустов олеандра, окружавших бассейн с этой стороны.
– Прием идет великолепно, Филиппа! – сказала она. – Я знала, что он тебе удастся.
Съев трюфель и выбросив обертку в корзинку, которую услужливо подставил проходивший мимо официант, она поправила волосы, перехваченные сзади шарфиком с золочеными блестками. Глядя в спину уходящего официанта, она подумала об Иване Хендриксе. Они приглашали его на прием, но он вежливо отказался.
– Ты только взгляни на моего ребенка, – сказала Чарми, указывая на Натана, теперь уже четырнадцатилетнего неуклюжего подростка, явно чувствующего себя весьма стесненным в смокинге, который выглядел так, словно его натягивали на мальчика четыре человека. Натан крутился возле буфета, пробуя все съедобное, что только попадалось на его пути. Чарми очень опасалась, что тяжелые детские воспоминания – жестокость, очевидцем которой ему довелось быть, и алкоголизм отца – навсегда оставят на нем свои шрамы. Но Натан превратился в красивого, развитого подростка, который недавно заявил, что, когда вырастет, станет заниматься исследованиями в области генетики. Не походило и дня, чтобы Чарми не содрогалась от ужаса, вспоминая, какому риску подвергался он, да и она тоже, в свое время.
Уловив взгляд, который Филиппа бросила на окно спальни на третьем этаже, Чарми спросила:
– Почему бы тебе не подняться?
– Я не могу оставить моих гостей.
– А когда прибудет эта звезда? – Чарми подразумевала сенатора Пола Маркетти.
– Скоро, он будет здесь скоро.
После его визита в ее офис четыре с половиной года назад Филиппа и Пол стали друзьями. Когда бы сенатор ни приезжал в Лос-Анджелес, он обязательно выкраивал время, чтобы встретиться с нею, пообедать вместе, поговорить. Когда Маркетти снова вступил в гонку за сенаторское кресло и выиграл ее, он заявил в своей победной речи перед пятьюдесятью миллионами телезрителей, что своим возвращением в Сенат обязан «Старлайту», особенно Филиппе Робертс.
– Ханна говорит, ты сегодня получила весточку от миссис Чадвик, – сказала Чарми, когда они поднимались по каменным ступеням к верхней террасе, куда все еще продолжали прибывать гости. – Как там наша старая приятельница? Угомонилась?
– Она еще кладет глаз на каждого проходящего мужчину в своем пансионе.
Миссис Чадвик, которой было уже за семьдесят, наконец призналась Филиппе: «Я подумываю о том, чтобы продать дом. Люди больше не хотят жить в меблированных комнатах, им подавай квартиры. Я хотела бы жить неподалеку от моей сестры и ее семьи в Аризоне». Филиппа помогла ей продать старый дом в Голливуде и купить новый в кооперативной общине активных пенсионеров в пригороде Феникса.
Филиппе вспомнилось, как она стояла на ступенях подъезда старого дома и наблюдала, как забрасывают в кузов грузовика Армии спасения светлую мебель на тонких металлических ножках. У нее возникло ощущение, что прошлое наплывает на нее словно река. Тогда шел 1957 год, подумала она. А когда выносили разваливавшуюся аквамариновую софу, Филиппа вспомнила, как она сидела на этой самой софе и рассказывала миссис Чадвик о Ризе.
Целая жизнь прошла с той поры, а ее ребенку могло бы уже быть семнадцать лет.
– Ой! – воскликнула Чарми, когда они поднялись на террасу. – Смотри, кто наконец явился!
Когда Филиппа увидела Пола, сердце ее дрогнуло. Внезапные встречи с ним всегда усиливали ее влечение к нему. В сорок семь лет Маркетти достиг пика своей привлекательности. Он и Фрэнсин обставили свое появление на террасе, словно они были французские аристократы при дворе Людовика XV, знающие о почтении, которое вызывают у окружающих. Филиппа заметила на губах Фрэнсин ее обычную ледяную улыбку.
Филиппа впервые встретилась с миссис Маркетти, когда по приглашению Пола посетила его винный завод. Они жили в испанской гасиенде, и Фрэнсин приняла Филиппу с деланным вниманием и заученной любезностью. Когда Фрэнсин произнесла: «Вы так много сделали для моего мужа, мисс Робертс, никто из нас не мог ему помочь», Филиппа отчетливо услышала в ее голосе едва уловимую нотку ревнивого соперничества. Она задумалась, как эта утонченная Фрэнсин справилась со своей печалью после смерти Тодда. Похоже, она не прибегала ни к алкоголю, ни к деликатесам, словно наркотикам.