— Ты и теперь в своем уме, — вмешался Эдик, — речь идет, насколько я понял, об управлении физиологическими процессами через аппарат речи.
— Да, — сказал я. — Это особенно широко применялось в Тибетской Йоге. Индусы как-то проскочили налегке данное свойство и заменили его молитвами, впрочем, как и русские.
Было заметно, что все утомлены этими подробностями без их применения. Так всегда бывает, когда человек знает и еще приобретает знание, но не владеет.
* * *Мне удалось уговорить дедушку взять с собою Эдика с Абдыбаем для эксперимента. Дедушка подумал и разрешил Дуну идти с нами. Что-то его сдерживало.
«В совете старейшин, наверное, разногласие по поводу наших „гастролей“», — подумал я. Но меня это даже несколько радовало. Будучи не тщеславным, я никак не мог представить себя в роли старейшины.
Когда мы проходили селение, мне показалось, что я понял эффект миража шагов. Это была новая физика, такая еще и близко не зарождается. Существующими средствами можно добиться любого звучания, но не сопровождающегося насильственными эмоциональными переживаниями. Я посмотрел на Эдика с Абдыбаем, которые сдерживали себя кое-как, чтобы не кинуться со всех ног назад.
«Неплохой заслон, — подумал я. — И милиционеров ставить не надо. Хорошее средство от воров.»
Мы вышли в зону видимости второго солнца. Абдыбай остановился как вкопанный, а Эдик срочно стал искать обоснование в научном знании.
— Не трудитесь, — сказал я. — Это знание в Чи, а Чи выучить нельзя, им можно только владеть.
— В каком смысле? — спросил Эдик.
— В том, — ответил я, — что, если бы вы владели Чи, ответ вам пришел бы непосредственно и тут же.
Дун видел это тоже впервые, но сказалась выдержка. Слушая меня, он двигался в своих вариантах Чи, но такого комплекса энергетических связей не находил. А, следовательно, не находил ответа. Дедушка шел к этому путем Дзен, то есть принимал это как и есть, но так, чтобы из этого «есть» проистекала жизнь без всяких «почему».
Дзен — фантастический по своей жизненной адаптации. Там, где знающий «лезет на рога» и ломает себе и окружающим здоровье, Дзен мягко обтекает и, проиграв, всегда остается победителем. «Мягкое и гибкое развивается. Твердое и сильное разрушается», — говорил Лао Цзы.
Эксперимент мною планировался так, что я решил проверить, не я ли влияю на Абдыбая и Эдика, стимулирую у них изменения Чи? Гигантское каменное тело имеет то совершенство, которое не имеют даже люди. Лишь редким в истории человечества удавалось открыть Сушумну и этим изменять пространство и время. Я ставил себя в конструкцию Чи сущности Абдыбая и Эдика и сомневался, есть ли у них достаточные основания мозаик Чи, чтобы открыть Сушумну вне противоречий.
Дедушка посматривал на меня все в том же характере Дзен. А может быть, он верил моему владению Чи. Дун ждал что-то увлекательное и таинственное.
— Сейчас, когда мы пройдем по тоннелю, вы пойдете по скалистому навесу над пропастью. Да, смотрите, не свалитесь со страха вниз. Топанья там не будет, поэтому колени держите твердыми. Но на приятной площадке сядете по-казахски и даже чуть-чуть ровнее. Будете сидеть так пока я не вынесу вас, как раньше, на своем несчастном плече. Но, если испытаете нечто более яркое, я бы сказал потрясающее, чем там раньше, то сидите и вкушайте, не кричите и в пропасть не прыгайте.
— Почему это я должен прыгать в пропасть? — спросил Абдыбай.
— Потому что не всякому удается разумно пережить чувство своего бессмертия, да еще так, что ему пространство и время подвластны.
— Ну вот, — сказал Эдик. — Есть шанс и дом навестить и фараону руку пожать, раз появился шанс управлять временем.
— Я надеюсь, что до двухполярных мозгов там дело не дойдет, — сказал я. И мы пошли в узкую щель тоннеля.
У входа в открытое пространство все остановились.
— Эдик пойдет первым, — сказал я, — так как заметил, что Абдыбай с сомнением посматривает в зияющую пропасть.
Эдик как канатоходец пошел на площадку, хотя слева и справа могло проехать по телеге. Но сел он чинно: на зрителя.
«Лишь бы только не фокусничал, — подумал я. — Здесь нужно себя отпустить, довериться себе и не вмешиваться прошлым опытом и знанием.»
Эдик просидел минут десять, вдруг зевнул и заерзал от неудобства такого сидения.
— Абдыбай, принеси его сюда, а то он устал сидеть, — сказал я, довольный результатом эксперимента.
— А что с ним случилось? — спросил Абдыбай очень серьезно. — Он что, не может идти?
— Нет, я думаю он уснул, — сказал громко я. — А будить его как-то неловко.