На другой день она с утра подстерегала Семку. Мимо ее дома вела ближайшая дорога к речушке, куда он ходил удить рыбу. Она не ошиблась: вот он бежит, размахивая длинным удилищем.
— Семка!
Он оглянулся.
— Чего?
— Поди сюда на минуточку!
Он медленно двинулся к ней тяжелой, перенятой у взрослых походкой.
— Что угодно, паненка Ядвиня?
Для Семки она навсегда осталась панной Ядвиней, он не привык называть ее иначе, а может, просто не знал, как теперь называть.
— Семка, Петр пришел?
— Иванчук?
Разумеется, Иванчук! Разве есть на свете другой Петр?
Она кивнула головой.
— А пришел. Еще позавчера.
— Слушай, Семка…
Она что-то обдумывала, раскапывая носком ботинка песок на дорожке. Мальчик выжидающе смотрел на нее.
— Ну?
— Так ты сбегай туда…
— К Иванчукам?
— К Иванчукам. Скажи Петру…
Семка терпеливо ждал.
— Скажи Петру… Тот сверток, что он мне дал, цел… Понимаешь?
— Понимаю. Тот сверток, что Петр дал панне Ядвине, цел. Так?
— Так. Как будешь возвращаться с реки, забеги и скажи ему. Хорошо?
— А я сейчас побегу! — с готовностью предложил Семка.
— Нет, не надо, — испугалась вдруг Ядвига. — Когда будешь назад идти…
— Да мне ведь все равно. Забегу, а потом пойду рыбу удить. Она от меня не убежит, — сказал он серьезно и повернул к деревне.
Она вошла в дом, села у окна и бессмысленным взглядом уставилась на грядку настурций, горящую живыми огоньками. Красные, оранжевые цветы пылали над гладкими, круглыми тарелочками листьев, усыпанные цветами побеги протягивались к дорожке. Уже все желтело в садике, но настурции пылали, как только что вынутый из печи жар. Их блеск не мерк в лучах солнца.
Не прошло и четверти часа, как Семка вернулся. Она вздрогнула при скрипе двери. Вскочила со скамьи и остановилась с бьющимся сердцем.
— Был?
— Был.
— И что, Петра дома нет?
— Дома.
— Ты сказал ему?
— Сказал.
— И что?
— Ну, ничего. Петр сказал, что уже не надо.
Ядвига пошатнулась, как от удара. Перед глазами поплыли черные пятна.
— Сказал, что…
— Что уже не надо.
Мальчик повернулся на пятке. Вдруг она бросилась к нему и схватила его за руку.
— Слушай, Семка, ты что сказал Петру?
Он изумленно взглянул на нее.
— Все как надо… Как вы мне сказали.
— Что ты сказал?
— Ну, что сверток, который Петр дал вам… что тот сверток цел.
— Так и сказал?
— Говорю же, сказал.
Ядвига тупо уставилась на него.
— Семка, вспомни хорошенько, как ты сказал?
— Да говорю же: сказал, что сверток, который Петр панне Ядвиге дал, — цел. И все.
— И что Петр сказал?
Мальчик пожал плечами и удивленно всмотрелся в ее лицо.
— Я же говорю… Сказал, что уже не надо.
Ядвига прикусила губу. Она пристально смотрела на Семку. Потом ее взгляд смягчился.
— Слушай, Семка, скажи мне правду, ты не врешь?
— Да зачем мне врать? — удивился мальчик.
— И ничего не напутал?
— Ничего.
Она смотрела в окно на цветущую грядку. В глазах прыгали огоньки настурций.
— Так я пойду, — сказал Семка.
Она не ответила, не услышала, как хлопнула за ним дверь. Перед глазами все расплывалось, мелькали огоньки настурций.
«Что случилось? Что это случилось сейчас? — смутно думала Ядвига. — Ах, да, Петр сказал…» — с трудом вспомнила она.
Она подошла к столу и взяла в руки сверток. Ровные белые листки, заполненные рядами черных букв. Таинственное, неведомое дело Петра, отданное тогда в ее руки. Невидящими глазами она смотрела на ровные ряды букв.
Ядвига взяла в руки прокламации и подошла к печке. Долго терла спичку о коробок. Открыла дверцу, взяла первый листок и подожгла. Сразу вспыхнул светлый огонь. Она обожгла пальцы и бросила его на решетку. Потом уже брала листок за листком и один за другим клала их в печь. По бумаге пробегал быстрый огонек, листок чернел, его лизали веселые язычки, и прежде чем они успевали погаснуть, она быстро подкладывала следующий. Бумага съеживалась, как живая, шелестела, как сухие листья, и рассыпалась темным пеплом. Белая бумага и черные ряды непрочитанных букв…
— Уже не надо, — пересохшими губами шептала Ядвига и брала листок за листком, листок за листком. Рыжим, желтым, красным пламенем, как настурции в саду, пылали Петровы прокламации. Печь весело гудела, словно это был настоящий огонь. Еще раз Ядвига протянула руку к тому месту, где лежал весь сверток, — и пальцы не нашли уже ничего. Она тупо смотрела, как чернеет, обугливается, исчезает в печи последний листок и как тяга увлекает вглубь, в печную трубу, черные шелестящие хлопья. Наконец, не осталось ничего.