— Люди мои милые!..
Голос его сорвался. Он стиснул костлявые пальцы и пересилил себя.
— Люди мои милые, мир, товарищи!
Умолкшая толпа всколыхнулась.
— Мир, товарищи!.. Наступил у нас великий день, какого и не бывало…
Хмелянчук стоял в сторонке, беспокойно оглядывал лица крестьян и что-то обдумывал.
— К чему мне вам говорить, как было?.. Каждый сам лучше знает… Человек работал до кровавого пота, а что с того имел? Ничего!
— Правильно говорит, — объявила Паручиха и энергично утерла нос.
— Тише! — возмутился Совюк.
— Голод, нищета и полицейская дубинка. И тюрьма… Ребятишки мерли каждую весну…
Женщины всхлипывали. Семен возвысил голос:
— Ну, это кончилось. Коммунистическая партия… Советский Союз…
Он говорил запинаясь, но сам не замечал этого.
— Теперь мы свободные люди. Раз навсегда свободные люди. Хозяева на своей земле. Кончилась и полицейская дубинка и нищета. А сегодня получаем мы от советской власти землю, которая служила пану, а он ее, может, и раз в три года не видел. Теперь она будет наша. Мы ее обработаем не для пана, а для себя. Мы ее вспашем, засеем не для пана, а для себя.
— Так оно и будет, — тихо сказал кто-то в толпе.
— Так вот, люди добрые, товарищи, общество, будем делить землю. Панскую землю — тем, кто ее не имел, тем, кто имел мало, тем, кому она полагается.
— И коров, и коров тоже, — тревожно напомнила Паручиха.
— И коров, и лошадей, и все. По справедливости, что кому полагается.
Он потерял нить. Овсеенко выступил вперед:
— Все?
— Вроде все. Только, я хотел еще сказать… Что, значит, Красная Армия… И мы… И за советскую власть…
— Конечно, за советскую власть, уж это так! — громко поддержали Совюки.
Семен сошел с борозды в толпу. Его сменил Овсеенко. Он говорил долго и учено. Крестьяне и не пытались его понять. Глаза их озабоченно бегали по просторному жнивью, по изрытым картофельным полям, по полоскам, где лежали еще рыжие снопы гречихи. Мысленно переводили то, что видели на планах, на понятный язык полос, моргов, полугектаров, гектаров, десятин.
Кончил, наконец, и Овсеенко. Смешанным, нестройным хором раздались возгласы — один, другой. Потом началась дележка.
Паручиха семенила рядом с Овсеенко и поминутно хватала его за руку.
— Только мне с той стороны, у сада, у сада!
— Да ведь тебе там и выделено, — со злостью заметила Параска.
— Да я так только говорю, чтобы уж наверняка, — оправдывалась Паручиха.
— Наверняка и получите, о чем тут говорить? — рассердился, наконец, и Овсеенко, когда она в десятый раз поймала его за рукав.
— Какие теперь люди пошли, милые вы мои, такие недотроги, — вздохнула Паручиха. — Меня-то, бедную вдову…
— Да перестань ты! Ведь все получаешь, что полагается, — успокаивал ее Семен.
— Еще бы не получить! Есть советская власть или нет? — возмутилась она и, наклонившись, подняла камень, лежащий на полоске гречихи. Паручиха отбросила его далеко за межу.
— Вишь какой, — наедет плуг, так сейчас нож и выщербится…
Они ходили и мерили. Хмелянчук шел, не отступая ни на шаг вслед за другими, хотя знал, что он-то ничего не получит, ведь земли у него было больше, чем у всех остальных в деревне. Посмотреть хоть, как другие получают полосы под рожь, под картошку, под просо и гречиху. Хороша помещичья земля, хоть и запущенная, а все же куда лучше, чем крестьянские песчаные бугры или мокрые ложбинки. Он шел и печально кивал самому себе головой.
Люди разбрелись по своим новым владениям, по своим новым полоскам. Но вскоре снова собрались и двинулись обратно, — там, в усадебных постройках, дожидался инвентарь.
Семен остался один. Ему не хотелось уходить. Это теперь его земля. Он нагнулся к жнивью, поднял небольшой серый комок. Это его земля. Он растер ее на ладони, и она посыпалась сквозь пальцы, сухая, нагретая солнцем земля.
Совюк оглянулся на него:
— Чего ты?
— Ничего… Знаешь, Данила, сколько живу, а никогда у меня не было земли…
Изумленный Совюк поглядел на него:
— Как же мне не знать? Все знают!
Семен покачал головой. Странная улыбка показалась на его губах. Нет, нет. Ведь до самого сегодняшнего дня, до этой минуты он сам не знал, что никогда в жизни у него не было земли. Вот только сейчас узнал он, когда его собственная земля теплой струйкой посыпалась сквозь его пальцы.