Шаманка проснулась на рассвете от нестерпимого жара. Пол спаленки был почти горячим. Перепрыгивая ступеньки, она слетела на первый этаж. В кухне Кротов топил печку ядрёными дубовыми дровами. Марево там стояло тропическое. — Ты чего здесь устроил?! Сгорим же! — Кондратьичу холодно. Если бы не я, он бы уже окоченел и поминай как звали. Мне-то температура в самый раз. Рабочая. Да и пациент, между прочим, к ней успел привыкнуть, пока ты его не призвала обратно в грешный мир. Не беспокойся, всё по технике безопасности! В жилом помещении выше семидесяти градусов не положено поднимать.
Дед сидел на лавке, поджав под себя ноги и кутался в тулуп. Мёртвые сильно мёрзнут и голодают, особенно если их пытаются задержать в людском мире подольше. Лёна глянула в красный угол: точно, пересохла рюмка. Ёмкость стоило заменить. Она взяла из шкафа гранёный стакан, наполнила его мутноватым перваком, отлила пару капель на раскалённые конфорки печи и провозглосила: — Царство тебе небесное и земля пухом, дедушка Семён Кондратьич! Тот моментально оклемался и даже стащил тулуп. — Там ещё человек-амфибия в санузле завёлся. Не пугайся, когда руки мыть пойдёшь.
В двухсотлитровой пластиковой ванне, налитой по самые бортики, лежал на дне Кряж. Рыбьи глаза без век онемели, чёрные длиннющие волосы служили ему одеялом. Бедный русалин весь скорчился, чтобы вода полностью покрыла его. Лёна подумала, что таких полумер хватит ненадолго, бубен надо делать срочно.
Она вернулась в кухню и вспомнила, чему её учили на курсах тимбилдинга в той, другой жизни. — Значит так. У нас есть пара дней, дальше дедлайн. Мы должны найти козла и склеить обруч. Начнём со второго, с ним всё более-менее ясно. Нужен столярный…
— Извини, не успел заслонку закрыть. Опять этот девиатор приполз… — стушевался Кротов.
Щиколотки Лёны стянуло вместе. Ещё один тугой виток змеиного тела лёг на бёдра. Наконец, на плече оказалась гладкая тёплая голова. — Опять будешь всякую ксенофилию предлагать? — осторожно спросила она незваного гостя. — Буду! — прошептал огненный змей, — Это лучш-ше, чем твой бывш-ший! — Не спорю. — А пряники ты любиш-шь? Шаманка покраснела. Летавец — единственный, кто мог дать денег на фанеру. У чёрта водился неразменный рубль, но только один. Перед Кондратьичем было страшно стыдно идти на сделку. — Мне надо купить кое-что. — Бес-с проблем. С-серёжки? Одеж-жку? — Стройматериалы. — Да ла-а-адно тебе, — хитро поднял огненный змей сухое кожистое веко, — с-сходила бы на с-спа процедуры или наращ-щивание… ты ж-же девочка! — Алё! Никаких процедур, сначала дело сделай! — отозвался Кротов. Летавец злобно щёлкнул хвостом об пол. Он был не в восторге от чёрта и желал быть единственным бесом в доме Лёны. — Я прямо кошмарно занята буду в ближайшее время. А потом… потом можно вернуться к вопросу… Змей ослабил витки и обиженно стёк на пол. Обратно в печку его всосало за несколько секунд. Только хотела шаманка отчаяться, как из трубы в огонь упала бумажка. Кротов ловко выхватил её из пламени и развернул. — Пятихатка. На фанеру и клей должно хватить, но нужны ещё струбцины, поверь бывшему инженеру. — Да ну твои струбцины нахрен! Ещё неизвестно, что с меня летавец попросит теперь. — Но-но, я тогда богородичную молитву читать буду, мигом в пекло уползёт, — заворчал Кондратьич.
До строительного было и пешком недалеко. Заспанный продавец лениво проводил взглядом девушку, водрузившую тяжеленный лист толстой фанеры на плечо. Тонкой не нашлось. Она несла его, держа у самого края, не напрягаясь, даже учитывая, что по всем законам физики он должен был перевешивать другим краем. Казалось, у неё был незримый помощник.
Дома Кротов достал из-за уха карандаш и принялся расчерчивать полотно на полоски. Сделать ровно столько, сколько нужно он не мог, и унялся только когда весь деревянный лист покрылся чёрными линиями. Лёна не останавливала его, черти ведь — натуры увлечённые. Однажды она рассыпала громадную банку с бисером и потеряла помощника на целые сутки, пока тот не отрапортовал: «Десять тысяч пятьсот тридцать семь!».
Отпилив заготовки, шаманка сунула их отмачиваться спящему Кряжу. Он обхватил их жилистыми руками и прижал к себе, не просыпаясь.