Я наклонился, зачерпнул горсть грязного снега и с силой растер его по лицу. Ледяной ожог ударил по нервам. Поморгал. Полегчало. Неоновая надпись дрогнула и растаяла в воздухе. Если это шизофрения, то меня понемногу отпускает. Только вот… отпускает куда?
Я рефлекторно хлопнул себя по карманам куртки. Связка ключей, пара бесполезных монет и… всё. «Где телефон?» — мелькнула паническая мысль. Как я мог его просрать⁈ А в следующую секунду я криво усмехнулся. Мобильник в девяносто втором? Откуда? Эти «кирпичи» с антеннами сейчас были по карману только министрам и серьезным бандитам.
«Но как я теперь такси вызову…» — и тут мысль забуксовала.
В этот момент во двор, словно издеваясь над моим цифровым бессилием, медленно вползла машина. Выцветшая желтая «Волга» с шашечками на бортах и тусклым зеленым огоньком, горевшим в углу лобового стекла. Провожая ее взглядом, я вдруг понял очевидную вещь: ехать мне некуда. Да и незачем. Я уже находился в единственном месте, где тебя всегда ждут. И в девяносто втором, и в двадцать шестом. Ждут любого.
Не разбирая дороги, я пошел прямо по сугробам к своему подъезду. Потянул на себя тугую деревянную дверь. Вот оно. Родное. В нос ударил забытый букет запахов: сырая штукатурка, кошачья моча и кислые щи. Тусклая желтая лампочка на первом этаже выхватывала из полумрака покосившиеся почтовые ящики с выломанными дверцами. Выщербленный бетонный пол. Ступени, щедро залитые блестящей коричневой масляной краской. Интерьерчик, мягко говоря, так себе. В 2026 году я бы затаскал по судам управляющую компанию за такой подъезд. Но сейчас… сейчас роднее этого места не было ничего на свете. Мне на третий. В тридцать шестую.
Между вторым и первым этажом я столкнулся с соседкой.
— Привет, студент! — озорно поздоровалась Люда. — Как жизнь молодая?
Я поднял глаза, и эта самая жизнь начала стремительно налаживаться. Люда. Старше меня лет на пять, но в свои двадцать я пускал на нее слюни, как пудель на сосиску. Было от чего. Высокая, точеная фигура. Кожаная мини-юбка, в которую в девяносто втором году одевались только слишком рисковые или очень уверенные в себе девчонки, и пушистый белый полушубок. Она выглядела как Снегурочка. Но не из детской сказки, а для тех серьезных дяденек, кто вел себя в этом году ну очень хорошо. Начес на платиновых волосах стоял насмерть, залакированный, наверное, целым баллоном «Прелести». В голубых глазах играли бесенята. Люда всегда находилась в состоянии искрящегося веселья, что сильно раздражало местных бабок.
— Да… не очень, — ответил я.
Она остановилась на пару ступенек выше. Мой взгляд, помимо воли, уперся в ее стройные ноги, обтянутые дефицитными колготками. Двадцатилетний Олежка внутри меня затрепетал. Маньков в свои «за пятьдесят» мысленно оценил стоимость ее полушубка и прикинул, кто мог его купить.
— А чего так? Двойку получил? — улыбнулась Люда, обнажив идеальные белые зубы.
Соседи Люду недолюбливали и распускали про нее грязные слухи. Олежка им, конечно, не верил. Настолько не верил, что однажды собственноручно стер второе слово в надписи «Людка шалава» на стене между этажами. Взрослый Маньков иллюзий не питал. Женщины в таких полушубках в начале девяностых просто так «на работу» по ночам не ездили. Но осуждать ее я не собирался — каждый выживал как мог.
— Дядю Мишу встретил, — буркнул я, возвращаясь в реальность.
— Стряс с тебя на бутылку? — участливо нахмурилась соседка.
Я промолчал. Люда всё поняла без слов — попала в болевую точку.
— Вот урод! — она искренне возмутилась, и ее глаза сверкнули. — Ничего, студент, не расстраивайся! Сегодня ушло — завтра придет! Я бы с тобой поболтала, но мне на работу пора. Опаздывать нельзя. Пока-пока!
Она легко спорхнула вниз по ступенькам. Когда она проходила мимо, меня накрыло густой волной настоящих французских духов. Не дешевой польской подделкой с рынка, а дорогим парфюмом, купленным в валютной «Березке».
Поднявшись на свой этаж, я вставил ключ в скважину. Замок привычно заело, и, чтобы провернуть механизм, пришлось дернуть обшарпанную дерматиновую дверь на себя — рефлекс, вбитый на подкорку тридцать лет назад, сработал безупречно. Щелчок.
Дверь открылась. В тесной прихожей горел свет. И силуэт…
Я шагнул вперед и обнял маму. Крепко, уткнувшись лицом в ее теплое плечо. В моей прошлой жизни я видел ее в последний раз семь лет назад. В пропахшей хлоркой больничной палате, откуда она так и не вышла.
— Олежка, ты чего⁈ — маму мой внезапный прилив нежности откровенно напугал. Для нее я ушел десять минут назад. По моему внутреннему «таймеру» прошло тридцать лет.