И ведь на этом действительно можно было отлично заработать!
Глава 3
От остановки до дома идти было минут пять, не больше. Но я чуть подзадержался, увидев яркое пятно на фоне всеобщей зимней серости. Мужик прямо из открытого багажника «Москвича» торговал мандаринами.
Я не думал ни секунды. Взял целую сетку. Авоська приятно оттягивала руку всю дорогу до третьего этажа.
— Всем привет! — я вошел в прихожую и выставил перед собой сетку, как охотничий трофей.
Маша завизжала так, что уши заложило. Даша просто прыгнула прямо с места и вцепилась в сетку.
— Мандарины⁈ Откуда⁈
— Нашел, — я неопределенно повел рукой.
Мама вышла из своей комнаты — рукава закатаны, в руках стопка деревянных бельевых прищепок. Увидев «оранжевую радость», она замерла, а потом искренне улыбнулась.
— Ого! У нас какой-то праздник?
— Именно! — я стянул куртку.
— Какой?
— День мандарина! — безапелляционно заявила Даша, уже обдирая шкурку с первой «жертвы».
— Точно, — рассмеялся я.
Девчонки утащили добычу на кухню, а я тихо ушел в ванную. Задвинул щеколду. На полке среди старых баночек и мыльниц нашелся он. Потертый, со сбитыми углами «Зенит-Е», мамин ещё со студенческих времен. И рядом — последняя коробочка с фотопленкой «Свема».
Руки помнили механику даже спустя тридцать с лишним лет. Выключить свет, щелчок задней крышки, аккуратно заправить перфорацию, протянуть на катушку, взвести курок… всё на ощупь, чтобы не засветить ни единого драгоценного кадра. Через минуту фотоаппарат был готов к работе.
Я вышел в комнату, повесив кожаный кофр на шею.
— Олег, это же последняя пленка, — ахнула мама. — Мы её на праздник берегли.
— А сегодня он и есть, — твердо сказал я.
Она посмотрела на меня как-то странно — будто не узнавала. Батя тоже всё обещал «через год», «на потом», — подумал я про себя. Хрен там. Больше в этой семье никаких «потом». Жизнь идет прямо сейчас.
— Собирайтесь, — объявил я. — Айда гулять.
— Куда⁈ — хором спросили сестры, оторвавшись от мандаринов.
— Лепить снеговика.
Маша с Дашей переглянулись — и рванули одеваться так, будто я объявил, что во дворе приземлился инопланетный корабль.
Дальше всё было как в счастливой сказке. Двор, тот самый, где вчера тлел костерок с фотографией отца. Снег, отлично слипающийся в плотные, тяжелые шары. Мамины красные от мороза щеки и её азартные попытки скатать снежный ком побольше моего. Дашка, потерявшая варежку, с горящими от восторга глазами. Маша, всерьез спорящая, что нос снеговику нужен из морковки, а не из угля, потому что «нос черным быть не может».
И мой собственный, искренний смех, которого я, кажется, не слышал от себя уже лет двадцать.
И щелчок затвора — раз, другой, третий… пока не кончилась пленка. Наснимали мы выше крыши. У меня в 2026 году было полно снимков в альбомах. Цифровых и бумажных. Со всяких застолий, пафосных корпоративов, заграничных командировок, юридических семинаров. И минимум — со своими родными. Я понял, что этот пробел надо срочно исправлять.
Домой мы вернулись — все четверо — мокрые, продрогшие насквозь и до неприличия счастливые.
Спать в ту ночь я лег вымотанным, но это была правильная усталость — не та тяжелая и свинцовая, что придавила меня накануне. Веки слипались сами собой, ещё до того, как голова коснулась подушки.
И на этот раз никакой перемотки кошмаров не случилось. Просто темнота. Ровная, глубокая, исцеляющая.
А проснувшись глубокой ночью от резкого треска заведенного с вечера советского будильника, я вдруг понял, впервые за эти два бесконечных дня, что улыбаюсь. Прямо в темноту, в потрескавшийся потолок.
Получилось. У меня получилось не просто вернуться. У меня получилось начать жить заново. По-настоящему. Не считая сутками копейки, не разгружая вагоны до кровавых мозолей, не хороня близких раньше срока.
Я живу. Снова.
Я ушел тихо, стараясь не скрипеть половицами, никого не разбудив. В своей прошлой жизни я выработал железную привычку — всегда быть пунктуальным и приходить на любые встречи с запасом. В бизнесе время — это актив, а опоздание часто равно поражению.
Поэтому, когда я добрался до монументального здания райисполкома, ни Толика, ни Сереги еще не было. Февральская ночь давила морозом, редкие уличные фонари тускло выхватывали из темноты вытоптанный снег у массивных гранитных ступеней.
У запертых дубовых дверей уже толпился народ. Ну как народ — всего три человека. Но зато какие колоритные.
Первым переминался с ноги на ногу разбитной парень чуть старше меня, одетый в не по сезону тонкую и яркую дутую куртку. За ним маячил долговязый, хмурый мужик в длинном кожаном плаще и надвинутой на брови шапке.