Эпизод 9
Сталинградскую речь не напечатали в центральной прессе ни на следующий, ни на третий день после разговора в Кремле, когда я уже улетел в Крым и отругивался там от наседавшего на меня с претензиями Кожанова. На первой страницы "Правды" речь появилась только через неделю, когда по стране действительно уже поползли слухи и тянуть дальше было уже нельзя. Сталинградская почта буквально была затоплена потоком отправляемых писем, которые расходились по стране, вызывая уже на месте назначения вторичную волну. Ещё дольше пришлось ждать ответа ЦК. Статья за подписью Сталина вышла под самый конец моего отпуска. Наверняка Иосифу Виссарионовичу со своим напарником пришлось беседовать с каждым по отдельности и использовать всё своё влияние, чтобы добиться поддержки теории, "примиряющей" концепцию Маркса о победе коммунизма во всемирном масштабе с концепцией Сталина построения социализма в отдельно взятой стране. Действительно, зачем размазывать социализм тонким слоем по всему миру, если весь мир можно втянуть в себя? Но в вышедшей статье глава советского правительства очень популярно объяснил, что спешка хороша только при ловле блох. Мы живём в советской стране, в которой действует конституция, переход к стратегии концентрации обязательно должен быть принят съездом народных депутатов СССР. И только после этого стратегия может работать в полную силу. Следовательно, дело откладывалось до четвёртой пятилетки, а третья объявлялась "подготовительной". В этот период Верховный Совет должен был проработать и принять проекты законов, на базе которых, пока они окончательно не утверждены съездом, правительство СССР будет вести экспериментальную работу по привлечению трудящихся из, прежде всего, наиболее страдающих от самых изуверских форм империализма стран.
Куда быстрее отозвался на идеологические изменения в советской доктрине Троцкий. Уже на следующий день после статьи Сталина он желчно раскритиковал его, обвинив в таком коварном и изуверском извращении идей Маркса, в котором от первоисточника вообще ничего не осталось, кроме терминологии. В то же время, вместо аргументов по существу, суть его ответа сводилась к насмешкам с вопросами, как следует теперь то, что строится в СССР, называть, коммунистический империализм или империалистический коммунизм.
Бывший нарком ВМФ всё это время, между публикацией речи и ответа на неё, настойчиво предлагал мне не сидеть на даче в Форосе, а вызвать из Севастополя "Буревестник" и порыбачить с него в море. Мало ли чего.
— Думаешь, есть угроза и вдали от берегов будет безопаснее? — спросил я его прямо.
— Послушай, ты так лихо абсолютно всем по мозолям потоптался, что я ничего не исключаю, — отрезал Кожанов. — Мы с тобой намертво одной верёвочкой связаны, а лишиться головы из-за твоих выходок, теорий там всяких, я не хочу. Молод ещё, чтобы умирать. Если что, хоть жизнь свою спасём, о детях хоть подумай. Капитан "Буревестника" мне лично предан, команда тоже проверена. Детдомовцы, на берегу их ничего не держит. В случае чего, можем и за кордон. Мы же здесь как под арестом! Чекисты у ворот пост установили и по периметру ходят. Куда не отправься, всегда топтуны следом! Купаться идёшь, так хоть один обязательно тоже раздевается. Они думают, я вплавь в Турцию махну?
— Перестань паниковать, это наша охрана. Как раз, чтобы ничего с твоей драгоценной жизнью не случилось. Кстати, командует ими мой бывший телохранитель, на него можно положиться. Лаврентий Павлович теперь на нашей стороне, опасаться его нечего.
— С каких это пор? Ты что, забыл, как он тебе жизни не давал?
— Берия товарища Сталина уважает. Очень. Можно представить, что у него в голове творилось, когда его любимый вождь связался с тёмной лошадкой, от которой не знаешь, чего ждать. Зато теперь всё ровно, круче мне всё равно не начудесить, самое страшное уже произошло. И это, заметь, никак не вредит ни Сталину, ни делу социализма. Зато Лаврентию Павловичу подняться очень даже помогает. Можно выдохнуть и работать спокойно. А идея твоя с "Буревестником" дурацкая. Не видишь, в море эсминец постоянно маячит. Уверен, это от Кузнецова страховка. Ты бы, вместо того, чтобы трястись, поехал в Москву и, как кандидат в члены ЦК, меня поддержал. У тебя ведь совещательный голос имеется? Вообще, завидное у тебя сейчас положение, Иван Кузьмич, в эпицентре событий и ни за что не отвечаешь. Сумеешь использовать — далеко пойдёшь.
— Плохо ты в людях разбираешься, Семён, — покачал головой Кожанов. — Ты ж для всех, как чемодан без ручки, тащить тяжело, выбросить жалко. Вернее ладить с тобой трудно, а избавиться невозможно. Только радикальными мерами. На Сталина надеешься? Будь Сталин порешительнее, не как в пословице, семь раз отмерь… Но может и кто-нибудь другой, более резкий, сам всё решить.
— Это ты по себе судишь? — спросил я прямо. — С Ежовым история — твоих рук дело?
— А хоть бы и так.
— Вот что я тебе скажу, Иван Кузьмич, чтоб у тебя мыслей дурных больше не возникало. Я себе долю выбрал и отступать или сдаваться не собираюсь. И тебе теперь без меня никуда. Ни здесь, ни за бугром, — сказал я, глядя прямо в глаза моряку. — Так что, будь добр, собирайся в Москву. Если, конечно, хочешь, чтобы наша дружба и дальше продолжалась.
— Вижу, дружба-то какая-то у нас неправильная получается, неискренняя, — упрекнул меня бывший нарком.
— Наоборот, Иван Кузьмич, я перед тобой честен до самой крайности. А вот твои душевные слабости и терзания мне сейчас совсем не нравятся. Соберись и будь мужиком, как в то время, когда с Ежовым разбирался. Тогда и перестанет тебе казаться, будто у нас дружба неправильная.
Крыть Кожанову было нечем, а оправдывать малодушие не к лицу. На следующий день он уехал, дав мне оставшиеся дни отпуска прожить с семьёй, выкинув из головы все мысли о политике.
Эпизод 10
Всё когда-либо кончается. И хорошее в том числе. Пришла пора возвращаться к работе. Если Берия надеялся что я, узнав о том, что сверхтяжёлый танк поручен мне персонально, всё брошу и понесусь выполнять, он глубоко ошибался. Но нельзя сказать, что я вовсе не думал об этой задаче. Наоборот, во время рыбалки или лёжа под солнцем на пляже, я всегда возвращался мыслями к этой машине, анализируя то, что мне было известно о работах по ней до моего вмешательства, а также некоторый багаж знаний "эталонного" мира.
Как ни странно, но история сверхтяжёлого танка началась задолго до того разговора в салон вагоне советского флотоводца. Пожалуй, начальной точкой отсчёта следует считать работу по тепловозам с двигателями Д-130. Два таких локомотива, односекционный шестиосный пассажирский и двухсекционный грузовой, каждая из половинок которого имела по четыре оси, были построены Коломенским заводом и отправлены в опытную эксплуатацию в Среднюю Азию, где дефицит воды осложнял использование паровозов. Поначалу НКПС не мог нарадоваться на оказавшиеся в его распоряжении мощные средства тяги, которые давали экономию топлива и водили составы в полтора раза более тяжёлые, либо с большей скоростью, чем тепловозы с дизелями традиционной конструкции, не говоря уже о паровозах. Ровно до тех пор, пока через полгода не пришла пора менять двигатели. Специализированных тепловозных депо, способных справиться с ремонтом дизелей в Средней Азии не было. Да и вообще, с учётом замены силовой установки, экономическая эффективность локомотивов оказывалась под большим вопросом. Сложилась точно такая же ситуация, как в судостроении, когда военные предпочли мощные, лёгкие и компактные двигатели, а гражданские — долговечные.
Тепловозы сняли с линии и отправили на Брянский паровозный завод, который, вопреки своему названию, занимался также выпуском мотовозов и имел достаточный опыт обращения с дизелями Д-100 "любимовской" схемы. Впрочем, с ремонтом никто не торопил и вообще возвращать машины в строй не собирался. Между тем брянские мотовозы, всё шире расходившиеся по стране в качестве маневровых локомотивов, которые имели оригинальное железнодорожное трёхосное шасси, механически представляли из себя всё тот же обычный грузовик ЯГ с его 250-ти или 280-сильным мотором и механической коробкой, дополняемой понижающим реверс-редуктором. Силовая передача на все три оси была оформлена через кулису, точно также как и на паровозах. Они служили не только на гражданке, но и являлись базовыми шасси для бронедрезин, выпускавшихся в трёх вариантах, боевом, штабном и десантном. Все имели унифицированный корпус с бронёй, в зависимости от года выпуска, 30 или 45 миллиметров, собиравшейся на каркасе или сварной, оснащённый выдвижной люковой зенитной установкой в виде счетверённых "Максимов" либо одного модернизированного под ленту ДК, установленных в малом отделении. Над большим отделением устанавливалась либо башня стандартная Т-26-28, либо в нём оборудовалось десантный отсек на десяток бойцов, либо отсек управления со столами и радиостанциями. В броне корпуса устанавливалось до шести дополнительных пулемётов "Максим" либо Шпагина. Пять-шесть таких дрезин, дополненных контрольными платформами, составляли бронепоезд.