— Алло. Да.
— Доктор Скотт?
— Да, он самый.
— Доктор Скотт, вы должны приехать. Немедленно.
— Кто это говорит?
— Клаузнер. Вы помните, я рассказывал вам вчера вечером про свои эксперименты со звуком и о том, как бы мне хотелось…
— Да, да, конечно, но я не вполне понимаю, что случилось? Вы нездоровы?
— Нет, я не болен, но…
— Но сейчас ведь половина седьмого утра, — сказал доктор, — и вы звоните мне, хотя совершенно не больны.
— Пожалуйста, приходите. Только побыстрее. Я хочу, чтобы кто-нибудь это услышал. Я схожу от этого с ума! Я не могу в это поверить…
Доктор узнал отчаянные, почти истеричные нотки в голосе звонившего — точно такие же, как у тех, кто кричал в трубку: «Несчастье! Произошел несчастный случай! Пожалуйста, приезжайте побыстрее». Он медленно проговорил:
— Вы действительно хотите, чтобы я вот так встал из постели и приехал к вам?
— Да, сейчас. Пожалуйста, немедленно.
— Ну что ж, хорошо. Еду.
Клаузнер сел рядом с телефоном и стал ждать. Он пытался вспомнить, как звучал тот вопль, который издавало дерево, но никак не мог. Единственное, что всплывало в памяти, так это само неистовое страдание, заполнившее звук и заставившее его самого пережить паралич ужаса. Он попытался представить себе, какой звук издаст человек, если его прикуют к земле и станут умышленно каким-нибудь маленьким острым предметом протыкать ему ногу, вонзая лезвие глубоко в плоть, раздирая ее. Верно, получится нечто похожее? Впрочем, нет. Будет совсем другой звук. Крик дерева был страшнее любого человеческого именно из-за своей пугающей, неодушевленно-ровной структуры. Клаузнер стал думать о других живых существах, и в памяти сразу же всплыло пшеничное поле с тесными рядами желтых и живых колосьев, по которым движется косилка…
Пятьсот стеблей в секунду, каждую секунду! О, Боже, какой же должен стоять крик! Пятьсот пшеничных колосьев, кричащих одновременно… И каждую секунду срезаются новые пятьсот колосьев, которые тоже кричат… Нет, подумал он, я не хочу идти со своей машиной на пшеничное поле. После этого я никогда не стану есть хлеб. Но как быть с помидорами, капустой, морковью и луком? А с яблоками? Нет, с яблоками как раз все в порядке. Вызрев, они сами падают на землю. С ними все в порядке, если дать им вызреть и дождаться, когда они упадут на землю, а не срывать с ветвей. Но только не овощи. Только не картошка, например. И помидор тоже обязательно будет кричать, и морковь, и лук, и капуста…
Звякнула щеколда калитки. Клаузнер вскочил и, выбежав наружу, увидел высокую фигуру доктора, идущего по тропинке с маленьким черным чемоданчиком в руке.
— Итак, — спросил доктор, — что же нас беспокоит?
— Пойдемте со мной, доктор. Я хочу, чтобы вы услышали это. Я позвал вас потому, что вы единственный, кому я обо всем рассказал. Это там, в парке, у дороги. Ведь вы пойдете со мной?
Доктор внимательно посмотрел на Клаузнера. Тот показался ему уже более спокойным, никаких признаков помешательства или истерики, просто возбужден и встревожен.
Они пошли по дороге в парк, и Клаузнер подвел его к большому буку; у самого ствола стоял длинный, черный, похожий на гроб ящик, рядом лежал топор.
— Зачем вы принесли его сюда? — спросил доктор.
— Мне нужно было дерево. В саду нет больших деревьев.
— А топор зачем?
— Сейчас вы все узнаете. Только, пожалуйста, наденьте эти наушники. И слушайте. Слушайте внимательно, а потом скажите, что именно вы услышали. Я хочу окончательно убедиться…
Доктор улыбнулся, взял наушники и надел их. Клаузнер наклонился и щелкнул тумблером на панели машины; затем взял топор и встал, широко расставив ноги и готовый к замаху. На какое-то мгновение он застыл.
— Слышите хоть что-нибудь? — спросил он доктора.
— Простите, что?
— Слышите вы что-нибудь?
— Гул какой-то.
Стоя с топором в руках, Клаузнер настраивал себя на замах, но мысль о мучительном крике дерева снова и снова удерживала его.
— Чего вы ждете? — спросил доктор.
— Ничего, — ответил Клаузнер; он поднял топор и занес его над головой. И вдруг ему показалось… он готов был поклясться, что почувствовал… как задвигалась земля у него под ногами. Он ощутил слабое смещение почвы, словно корни дерева шевельнулись в глубине, но было уже слишком поздно что-то менять — топор ударил по дереву, лезвие глубоко вошло в его плоть. В тот же самый момент где-то высоко в кроне, раздался треск рвущейся древесины, затем шелест трущейся листвы… Оба подняли головы и доктор закричал: