Его призрачная фигура кажется, как никогда, человечной. Даже черты лица проступают в сиянии кристаллов под двумя лунами, одна из которых – полная, а другая в третьей четверти, так разве вообще бывает?
А какой теперь смысл об этом думать? Теперь нужно всё-таки учиться с этим жить, нужно как-то смириться, нужно, в конце концов, перестать убегать. Тем более, что на этот раз некуда.
«Я сумел создать человека из осколка своей сущности. Создать жизнь. И ты превзошла все мои ожидания, дитя». Странно звучит – так торжественно и высокопарно, будто он ждёт, что я сейчас брошусь ему на шею в слезах радости, что обрела отца.
Это какой-то бред. Нет, всё, что было на Ла-Уэрте – ненамного лучше и правдоподобнее, но это уж совсем невероятно.
«Это сделал Диего. Ему ты была особенно нужна. Он был так одинок, что придумал себе друга, которого я ему дал». Чёрт возьми, вот и пытайся теперь осознать, что ты – чей-то воображаемый друг.
Это, как бы, всё объясняет, да? Да только ничерта от этого не легче. Вот совершенно.
«Я должна пожертвовать собой, чтобы ты мог восстановиться. Если я этого не сделаю, будущее…»
Будущее наступило. Она сделала это – отдала свою сущность Ваану, и он смог вернуться домой. В его – в их – странный мир с лиловым небом. В другое измерение, полное кристаллов, на планету, освещённую звездой, которая кажется фиолетовой от пыли в атмосфере. На землю, где никогда не бывает темно, потому что даже после заката блеск кристаллов танцует с тенями по долине, где живёт её… отец.
Теперь-то она помнит. И Ваану, обретающего тело, отдалённо похожее на человеческое – вся его кожа похожа на переливающийся кристалл, и под определённым освещением он кажется хрупким, но Мари знает, что нет никого крепче, чем её создатель. И его улыбку, когда он осматривал родную планету после долгого отсутствия, радуясь, что последствия катаклизма, миллионы лет назад обрушившегося на этот мир, исчезли. Впрочем, о каких миллионах лет может идти речь – на этой планете нет времени, и он, Ваану, и ему подобные, могут легко менять его ход, поэтому, кажется, они и оправились от местного конца света так быстро…
Ему подобные. Точно, они там тоже были – оказалось, что у Ваану даже есть семья; Мари помнит его сестру – ещё менее похожую на человека, завораживающе красивую и очень печальную, расспрашивающую брата о Земле с какой-то тоской во взгляде сияющих жёлтых глаз.
А ещё там была Вечное. Всегда раздражённая, несколько раз порывающаяся уйти от создателя, заменившая Марикете одновременно мать и старшую сестру, спрашивающая Ваану, почему он не смог просто поглотить их обеих и избавить от этой тюрьмы – но сама Мари не чувствовала себя в тюрьме, она знала, что всё правильно, и была благодарна Ваану за то, что он сумел сохранить её сущность… Ваану признавался, что это было нелегко – что ему пришлось приложить немалые усилия, чтобы восстановиться после того, как он заново отделил их обеих от себя. И ещё он говорил, что сделал это из достаточно эгоистичных побуждений: хотя и Вечное, и Марикета были его частью с самого начала, он постоянно чувствовал в себе их присутствие. И просто не мог нормально существовать с обуревающими его человеческими эмоциями – с пылающим пламенем ярости и обиды Вечного и с тоской Марикеты.
А Марикета даже не могла понять, отчего тоскует. Вечное порой смотрела на неё с сочувствием, качала головой и отказывалась отвечать на вопросы – а Мари задавала их постоянно. Пожалуй, из них троих Мари чувствовала себя самой неполноценной, остро ощущая боль в сердце, будто потеряла что-то жизненно важное, будто бы оставила за спиной кого-то очень нужного, но никак не могла вспомнить, что с ней случилось, почему иногда ей бывает так плохо, и почему по ночам ей снится далёкий остров посреди лазурного моря, белоснежный песок, такой мелкий, что в нём утопают ноги, и небо, синее-синее, такого невероятного оттенка, как… Как… Как что-то ещё, что она так сильно любила.
А потом впервые на её памяти величественная и грустная сестра Ваану улыбнулась.
И Марикета оказалась в аэропорту Кеннеди.
★
– Марикета! Принцесса! Да ёбаный свет…
Мари хватает ртом воздух, закашливаясь от мерзкого и отвратительно привычного запаха нашатыря.
Кислород проникает в лёгкие, обжигая их болью, будто дыхание – что-то чужое и непривычное, словно кто-то насильно заставляет её грудную клетку наполняться воздухом, а ей это на самом деле не нужно.
У Джейка настолько ледяные руки, что, когда он обнимает Марикету, это приводит её в сознание быстрее, чем чёртов нашатырный спирт.