– Ничего не случилось! И не случится. Уж я об этом позабочусь. Я ей не позволю, нет. Будь спокойна! Ишь, чего удумала! Покуда я жива, не допущу!
– Рита, я не понимаю…
– А тебе и не надо! Делай, как я велела! Больше от тебя и не надобно.
– Если уж начала, то договаривай! Я должна понимать… Должна знать, чего опасаться!
–А то ты не понимаешь! – всплеснула руками Старая волчица. – Так подумай! Ну! Кого тут можно и нужно бояться? Кто тебе зла может желать?
– Любой, – безразлично пожала плечами лэмаяри.
– Так уж любой, – хмыкнула Рита. – До чего ж ты, девка, глупа! Эх, если б только тебя дело касалось, я бы смолчала… Она тоже право имеет. Коли две бабы не поделили чего, так тут уж каждая за себя. Всё по-честному. Да и то не по совести выходит… Ты-то тут как птица в клетке – совсем одна. Что ты против неё можешь? Но она же на дитя замахнулась! Дитя погубить! О, Всеблагая Мать Мира, прости ты её! Нет, не позволю.
– Рита!
– Да что тут непонятного? Ты и прежде для миледи была, что кость поперёк горла. А теперь она и вовсе обозлилась. Только я не дам ей тебя сгубить. Потому что ты нашему милорду счастье подарила. Я хочу, чтобы он своего сына увидел. И чтобы мальчик его стал Солрунгом править, когда настанет его черед. Не должно дочерям получить власть отцовскую! У Ольвин сердце жестокое – не умеет она любить, даже девочек своих не умеет. А дети, когда без любви, как сорная трава! Ничего доброго из них не вырастет… Потому не хочу я, чтобы место милорда Форсальда однажды Аделина заняла, или вовсе чужак какой, который её в жены возьмёт. Погубят они этот замок. А ты никого не бойся! Если станешь слушать меня, то всё по-нашему будет. Родишь сына милорду, он тебя ещё пуще ценить станет. Как королева жить будешь.
– Умом ты повредилась, Рита! Я никто, – горько воскликнула Анладэль. – И сын мой будет здесь никем! Если успеет на свет родиться… Неужто миледи Ольвин и вправду избавиться от меня решила?
– Так и есть. Сама мне сказала давеча, – Рита вздохнула тяжело, села подле лэмаяри. – Берегись её, девонька! Страшное она удумала…
И Старая волчица поведала без утайки обо всем, что услышала утром от владетельной госпожи.
***
Если бы Аналдэль узнала о замысле Ольвин чуть раньше, когда она только появилась в замке, вести эти не напугали бы её, но скорее обрадовали. Ведь она и сама мечтала только о смерти. О возможности избавиться раз и навсегда от своей горькой участи, от позора, от ненависти, что сводила её с ума.
Все эти долгие зимние месяцы она жила где-то на грани безумия. В сердце её скопилось слишком много противоречивых чувств, и от этого невозможного соседства не было спасения. С каждым днём она всё больше ощущала, как душа её мечется в поисках спасения, но бежать от себя невозможно.
Она ненавидела Форсальда, как только можно ненавидеть того, кто отнял у тебя абсолютно всё: дом, родину, честь, семью, любовь, гордость, небо над головой. А ещё море…
И вот она – любимая дочь Старейшины, в одночасье потеряла всё. Но злой судьбе и того показалось мало. Небеса распорядились так, что Анладэль полностью зависела от виновника всех её мучений и бед.
Ох, что творилось в её сердце каждый раз, когда она была вынуждена терпеть любовь своего господина – ненавистные ласки того, кто убил её брата, разорил её дом, изнасиловал её саму! Она умирала каждую ночь.
И если бы Ольвин убила её тогда, она бы приняла это как дар Небес, как спасение от нескончаемой муки.
Но время шло…
И что-то менялось медленно, но неотвратимо. Ведь даже скалы подвластны времени. Пережитое горе сводило с ума, но становилось привычным и обыденным.
Даже к ненависти и стыду можно привыкнуть. И Анладэль постепенно привыкла к своему истязателю. Да и Форсальд стал вести себя иначе.
Нет, он по-прежнему брал её силой, не спрашивая согласия, но больше он не смел ударить её. И смотрел так, что она смущенно опускала взгляд. Он дарил ей красивые наряды, украшения и сладости.
А ещё он стал подолгу говорить с ней. Обо всём, что его тревожило, радовало или волновало. О делах военных, о хозяйственных хлопотах, о том, что зима выдалась особенно суровой, о прочих заботах, а ещё о дочерях, и даже иногда об Ольвин.
Она вначале только слушала угрюмо и отрешённо, потом научилась улыбаться или печалиться в зависимости от того, о чём шла речь, а после и сама говорила, отвечала, советовала.