– Пей!
Резкий запах браги ударил в нос так неожиданно, что Кайл зажмурился и мотнул головой, разбрызгивая хмельное зелье, но старик настойчиво протягивал кубок.
– Пей, говорят!
Юноша сделал пару глотков и задохнулся от растёкшегося по горлу жара, закашлялся, снова отталкивая жуткий напиток.
– Ещё! Ещё! До дна всё! – велел Митэи, чуть не силой вливая в парня всю чарку.
Кайл выпил залпом, чувствуя, как внутри разгорается всепожирающий пламень. В этом огне сгорала и боль, и горечь, и разочарование, и безграничная, как Спящее море, тоска. За спиной печь трещала, яростно поглощая дрова. От её жара мгновенно потянуло в сон.
– Вот и славно! Теперь пойди сюда! Вот тут, в закутке, я иной раз весь день могу продремать. Никто не замечает. Уютно, как под крылом у наседки. Давай ложись! Да поспи чуток! Ну, будет тебе! Дрожишь, как в горячке… Спи, мальчик, спи! – тихий шёпот старика долетал как будто из тумана. – Я разбужу тебя, когда они уйдут. Ты простишься с милордом позже, ночью. Я обещаю. Бедный мальчик, отчего же ты меня не слушал никогда? Хотел человеком быть? Никогда ты в людских глазах человеком не будешь! Так уж повелось, что во всех бедах смертные всегда винят лэгиарнов. И даже лучшие из них не исключение… Не суди её строго! Горе утихнет, и она прозреет. А теперь спи…
Сказания Побережья 33
Здесь, на самом краю утёса Эруард, всегда было ветрено. Но сегодня вьюга завывала, словно стая голодных волков, била в лицо жёсткими колючими льдинками, пронизывала до самого сердца. Внизу ревело, беснуясь, пепельно-серое Спящее море, безжалостно разбивая волны о резные камни, обглоданные временем и солью.
Тем, кто обычно пребывал здесь, на самом краю утёса, с восточной стороны замка, шторм досаждать не мог. Потому что здесь, на тихом погосте, под толщей земли и памятных камней, покоились прежние обитатели Эруарда.
Да и живые, пришедшие сюда в это утро, непогоду не замечали. В их душах бушевала куда более страшная буря.
На помосте у самой кромки обрыва возвышался погребальный костёр. Тело милорда Ратура уже уложили на него. Талвар взялся провести похоронный обряд, как самый близкий соратник владетеля, его друг и правая рука.
Подле него стояла Келэйя, новая хозяйка Эруарда. Бледная, осунувшаяся, она слегка покачивалась на ветру, но Шеали держал её за руку крепко, не давая упасть. Её бескровное лицо словно высечено из камня, в потухших глазах больше нет слёз. Бедная девочка старалась держаться прямо, и, наверное, мало кто из собравшихся здесь в этот ранний час (а собрался проводить милорда Ратура в последний путь без преувеличения весь замок, и даже некоторые крестьяне с дальних хуторов явились) понимал, каких сил ей стоило это отрешённое мужество.
Кайл понимал. Чувствовал её боль, как эхо своей собственной. Задыхался от невозможности помочь, утешить, разделить это горе на двоих. Хотя бы коснуться сейчас её руки, сжать тонкие замёрзшие пальчики, согреть в своих ладонях, а потом обнять и позволить долго-долго плакать на своём плече, пока вместе с солёными слезами не выльется вся эта безмолвная горечь, безнадёжная, гибельная, превратившая в серую тень эту солнечную, жизнерадостную, юную девочку.
– Уходи! Тебе не место здесь! – голос прозвучал так чуждо и холодно, что Кайл даже не понял сначала, что он принадлежал его Кее.
Её первые слова, обращённые к полукровке с тех пор, как он вернулся домой с той проклятой охоты. Ни одного слова за три дня! И каждый раз, сталкиваясь с ним взглядом, Келэйя отворачивалась или выходила прочь из комнаты.
А он так много хотел ей сказать! Нет, не оправдать себя… Ведь он дал слово отцу и не мог его нарушить.
Хотя, знай Ратур, чем обернётся это обещание, он никогда бы не просил мальчика о такой жертве!
Просто сейчас, когда весь их мир рухнул в одночасье, он как никогда хотел быть с ней рядом, быть одним единым целым. Но её первые слова отняли последнюю надежду на то, что всё ещё возможно спасти, раздавили её, как давят безжалостно копыта лошади хрупкий цветок, неосторожно выросший на дороге.
– Кея, я ведь… – тихо начал юноша.