Возможно, у него уже тогда были далеко идущие планы, ибо дочь Риты не избежала спальни хозяина. Случилось это не сразу, а пару лет спустя, когда девочка подросла и расцвела во всей красе. Надоела она ему так же быстро, как все остальные, но Старая волчица и за это на милорда зла не держала.
Он был необыкновенно добр к своей бывшей любовнице – даже позволил ей выйти замуж за свободного ремесленника, а ведь рабам иметь семью по закону запрещалось. Некоторые хозяева позволяли, ведь где семья, там дети, а значит, новые рабы и приумножение богатства. Но таких здравомыслящих добряков немного находилось на Севере. А дочь Риты не только обзавелась семьёй, так ещё и жила не в замке, а в Мастеровой слободе, у Северной крепостной стены, в своём доме, словно свободная. Нянчила детишек, помогала мужу в его нелёгком ремесле, с которого они исправно платили милорду десятину. Словом, о том, что она рабыня, многие уже забыли.
Ольвин могла бы напомнить и заставить её работать, как прочих, но не хотелось, чтобы бывшая пассия попадалась на глаза Форсальду в замке, уж больно хороша была дочь Старой волчицы, несмотря даже на прошедшие годы и рождение детей.
И вот теперь, едва вернувшись домой, Форсальд позвал Риту, отвернувшись от законной супруги и своих детей, словно она была кем-то достойным внимания, а не просто вещью, собственностью, имуществом.
– Мой милорд, с приездом домой! – Старая волчица поклонилась, подняла на хозяина тёмные сумрачные глаза, улыбнулась, и морщины тотчас изрезали смуглое лицо. – Мы все молили Небеса за Вас и Ваших воинов.
– Я знаю, Рита. У меня поручение к тебе. Это – Анладэль. Поселишь её в комнату над кухней! Ту, где нет окон и камина.
Женщина покорно кивнула.
Форсальд обернулся к безмолвной пленнице:
– Не бойся, там тепло даже в самую лютую стужу! Жар от печи, когда готовят, греет лучше очага.
Не дождавшись никакого ответа, милорд снова обратился к старой рабыне:
– Всё лишнее убрать! Дверь держать запертой всё время! Есть и пить будет только в твоём присутствии. Никаких ножей, ничего острого, ничего опасного. Верёвки снимешь, но только внутри комнаты! Всё поняла?
– Да, милорд!
– Ступайте!
Рита хотела взять невольницу под руку, но та дёрнулась и отшатнулась так, словно старуха была прокажённой.
– Тише, милая! – ухмыльнулась Старая волчица, подтолкнув ту в спину. – Спрячь свой норов! Со мной это не пройдёт. Доля рабская и не таких ломала. А я не враг тебе. Идём!
Народ расступился, пропуская рабынь, и они скрылись в замке. Хлопнула дверь. Форсальд обернулся, отдавая распоряжения, куда разгружать награбленное добро. А Ольвин так и стояла, словно статуя, безучастно взирая на кутерьму кругом.
– Ну что, моя миледи, домой-то пойдём? Стол накрывай мужу! Я голоден как ронранейяк, – Форсальд, довольный собой и оттого благодушный, обнял жену.
– Сейчас всё будет, – Ольвин нашла в себе силы улыбнуться в ответ.
Они поднялись на несколько ступеней по лестнице, ведущей в верхние покои. Внизу оставались те, что вышли встречать своего господина. Дочери тоже суетились у обозов, с любопытством выискивая что-нибудь для себя.
– Я привёз вам ткани на новые платья, и ещё тебе подарок – жемчуга, что носила сама жена Старшего! Лэмаярские жемчуга! Представляешь?
– Ты так щедр, мой милорд! – Ольвин внезапно вцепилась в его руку, заглянула снизу вверх в его лицо, пытаясь разглядеть то, что он прятал во тьме карих глаз. – У меня к тебе просьба есть. Не откажи, мой повелитель!
– Ну… Говори! – позволил Форсальд, пряча улыбку в пышной, уже седой бороде.
– Продай её! – выдохнула Ольвин и зашептала торопливо, страстно, пугаясь собственной смелости: – Избавься от неё, мой милорд! Беду в наш дом принесёт эта рабыня! Чувствую я это. Лэмаяри – все ведьмы! Поверь мне, мой милорд! На что она такая? Дикая! Как зверь лесной. Что ж мы её всю жизнь будем взаперти держать? А ну как сбежит? Или покалечит кого, или себя саму? Вовсе ничего не получишь тогда… А если нынче продать, за неё много взять можно. Лэмаяр ценят, за неё тебе фларенов дадут больше, чем за десять простых рабов.