– Ольвин! Да что ты? – удивился хозяин Солрунга. – Сама говоришь, лэмаяр ценят. Зачем же такую дорогую диковинку продавать? Я и так всех остальных пленников в Левент свёз. Одну только и оставил. Да мне уже столько за них заплатили, что теперь лет десять можно в походы не ходить! И ничего она не натворит, Рита за ней присмотрит.
– Избавься от неё, умоляю! – непреклонно повторила Ольвин, стиснула зубы, чтобы не разрыдаться прямо на виду у всех.
– И не подумаю! – муж оттолкнул её руки, собираясь уйти.
– Меня на шлюху ушастую променял? За что? Я – жена тебе! Не продашь – я её со свету сживу! – бросила она ему в спину.
Когда Форсальд обернулся, Ольвин испугалась, что сейчас он ударит её, и даже отступила на шаг, но он только бросил зло:
– Закрой рот, женщина! Знай своё место! Ещё слово, и я забуду, что ты моя жена и хозяйка здесь!
Форсальд пошёл прочь, поднимаясь по заснеженной лестнице всё выше и выше. Ольвин, опомнившись, двинулась следом – надо было отдать столько распоряжений: чтобы обед подали, и баню приготовили, и постелили свежее белье в их спальне, и нашли место в кладовой для разгрузки обозов…
Мир вокруг застилала пелена слёз, горячие капельки струились из тёмных глаз, и ледяной ветер Побережья подхватывал их и уносил прочь.
***
В ту первую после возвращения ночь милорд Форсальд не пришёл в их спальню. Напрасно был жарко натоплен камин, некому было оценить благоухающие морозной свежестью чистые простыни. Ольвин до самого рассвета не сомкнула глаз… Она лежала, обняв себя за плечи, сжавшись в комочек, такая маленькая и одинокая, в огромной холодной пустой постели. Она плакала совсем беззвучно, зажимая рот кулачком, кусая костяшки пальцев, сотрясаясь в безмолвных рыданиях. И ей казалось, что в груди у неё вместо сердца огромная, чёрная, беспросветная дыра.
А этажом ниже, в маленькой комнатке, похожей на темницу, где не было даже оконца, чтобы увидеть хоть клочок небес, хоть лучик солнца, хоть одну крохотную звёздочку, в комнатке, где время остановилось, мир исчез, и жизнь потеряла всякий смысл, на постели лежала нагая дикарка Анладэль. Она не сомкнула глаз до самого рассвета… Она лежала, обняв себя за плечи, сжавшись в комочек, такая маленькая и одинокая, хоть рядом с ней храпел страшным голосом, раскинувшись вольготно, могучий владетель замка Солрунг, милорд Форсальд, завоеватель Прибрежных земель. Она плакала совсем беззвучно, боясь разбудить своего хозяина, зажимая рот кулачком, кусая костяшки пальцев, сотрясаясь в безмолвных рыданиях.
Разбитые в очередной раз губы горели огнём, ныла скула, не избежавшая встречи с жёсткой рукой господина. Но не эта боль была причиной слёз бессмертной узницы.
Ей казалось, что в груди у неё вместо сердца огромная, чёрная, беспросветная дыра.
***
Сказания Побережья 3
Весна звенела весёлой капелью. Ночью крыши замка припорошило, но теперь солнце пригревало нежно, и подтаявший снежок звонкими проворными горошинками стремился вниз. Ледяные брызги разбивались о резные перила.
Весна заявляла о своих правах во всеуслышание! И долгая, сумрачная, тяжёлая зима уступала ей, впопыхах собираясь в дальний путь, за горы Данаго, туда, где кончается мир. Эта зима для Ольвин казалась бесконечной…
Хозяйка Солрунга стояла в тени навеса, наблюдая сквозь искрящуюся ширму капели за тем, как посреди двора милорд Форсальд прогуливается рука об руку с рабыней-лэмаяри.
Она больше не носила свои отвратительные мужицкие тряпки, а платья, в которые обряжал её хозяин, не уступали одеяниям самой Ольвин. Она сплетала в замысловатые косы свои волосы, чёрные, как вороново крыло. И даже издалека Ольвин видела, как сияют магической синевой моря её глаза, когда в них отражается ясное весеннее солнце. И даже издалека Ольвин видела, как Форсальд нежно сжимает тонкую бледную ладонь, как шепчет что-то нежное, склоняясь к остроконечному ушку проклятой ведьмы, и как дикая тварь улыбается смущённо и ласково, слушая эти глупости.