— Мы… — Ваня запнулся.
— Там до чего интересно, — не замечая опасности, лепетала Оленка.
— Вот я вам сейчас покажу, как со двора бегать, — рассердившись и сообразив, наконец, все, сказала Оксана. — До второго пришествия помнить будете!
Зная, что срывает на детях собственную злость, но уже не в силах остановиться, она в сердцах нашлепала и дочь, и сына.
Дети плакали, просили прощения, обещали больше никогда не ходить на дорогу, и гнев Оксаны мало-помалу утихал, и уже становилось стыдно за себя и до боли жалко было малышей.
Потом в хате наступила тишина, прерываемая иногда всхлипыванием Оленки. Оксана неподвижно сидела у окна и думала о своей несчастной доле, о будущем своих детей.
В селе, вероятно, скоро будут немцы. Это ясно. Что же ей теперь делать? Ответить на этот вопрос колхозница Оксана Коваленко не могла, и от этой убийственной неизвестности слезы то и дело застилали ей глаза.
— Она стонет, — неожиданно сказал Ваня. — Она жива…
— Кто стонет? Где? — снова не понимая, о чем идет речь, спросила Оксана.
— В машине… женщина… Сидит, голова на коленях… Она, наверно, тяжело ранена.
— А тебе какое до этого дело? — грозно спросила мать.
— Она стонет… — в свою очередь повторила Оленка.
— Сидите тут, никто чтобы с места не сошел! — сердито сказала Оксана и вышла из хаты, плотно притворив за собой тяжелую дубовую дверь.
Солнце уже клонилось к закату, и верхушки высоких тополей на краю села пылали ясным отблеском вечерней зари. Мирная тишина стояла над селом, и война казалась — такой бессмысленной, такой невозможной, что кричать хотелось от боли и сознания собственного бессилия. Последний отряд советских танкистов давно уже прошел по улице, и теперь село лежало открытое и беззащитное — бери, кто хочет.
От этого сознания, от чувства своей беззащитности и одиночества сердце Оксаны сдавила тяжелая черная печаль. Она постояла немного возле своей двери и решительно повернула к дороге.
Еще издали увидела она разбитую машину. Большой чемодан, разинув темную пасть, лежал на земле. Оксана оглянулась — никого вокруг. Значит, ей только показалось, что кто-то окликнул ее.
Женщина уже не стонала. Но приложив ухо к ее груди, можно было услышать, как еле-еле бьется сердце. Оксана пожалела, что никого не взяла- себе на подмогу. Нужно ведь как-то спасти эту женщину…
Она осмотрела машину, увидела в разбитом кузове порядочный кусок брезента, положила на него раненую и разбитый чемодан, и медленно, часто останавливаясь, поволокла этот необычный груз полевой тропинкой в село. Когда она добралась до своей хаты, уже совсем стемнело и никто из соседей ничего не заметил.
В хате, загнав детей на печь и строго наказав им спать, Оксана раздела раненую, осмотрела и промыла рану на плече, как умела, остановила кровь и осторожно уложила свою неожиданную гостью на кровать.
На рассвете, когда первые лучи солнца только окрасили багрянцем высокие облака и еще не коснулись земли, женщина пришла в себя. Открыла глаза, ничего не соображая, обвела взглядом хату, попыталась приподняться. От этого короткого движения в плече отдало такой резкой болью, что в глазах завертелись черные расплывчатые круги, и она снова потеряла сознание.
Очнувшись, она тихонько застонала, и этого было достаточно, чтобы Оксана Коваленко уже очутилась около нее.
— Где я? Где немцы? — спросила чуть слышно.
— Где немцы, не знаю. Сегодня, должно быть, сюда явятся, — сдержанно сказала Оксана. — Вы в селе Спасовке. Зовут меня Оксана Коваленко. А вас как?
— Моя фамилия — Соколова…, Вера Михайловна Соколова. — Она говорила, как в полусне. И вдруг- какая-то горючая мысль всполошила ее всю, придала сил. — Где пакеты, которые были в машине?
— Никаких пакетов в машине не было. Только чемодан. Ваш?
— Там были пакеты… Три тяжелых больших пакета…
— Нет, в машине не было ничего. А вот в чемодане какие-то платья, бумаги и белья немного. Это ваше?
— Мое. Значит, есть бумаги?
— Есть.
— Тяжело я ранена?
— Очень. Все плечо выворочено.
— Да… даже пошевельнуться страшно… Оксана! У меня к вам просьба… Можете сказать немцам, что я здесь… Скрыть это вам все равно не удастся. Платья мои возьмите себе или продайте… Но бумаги эти непременно спрячьте… Это чертежи нашего советского самолета… Я ведь самолеты на заводе строила. Так вот… это чертежи самолета Крайнева… Надо, чтобы они… к нашим попали… Понимаете — к нашим…
Лицо Веры Михайловны вдруг побледнело, глаза закрылись. Оксана была уверена, что наступила смерть. Но сердце Соколовой еще билось, оно еще боролось со смертью, оно жило…