Она молчала, не слыша или же просто не обращая внимания на его слова. Крайнев подошел еще ближе, пододвинул себе стул, сел напротив девушки, взял ее за руку, поглядел в глаза. Ганна смотрела на него спокойно, ни одна мысль не промелькнула в ее зрачках.
— Ганна, это я, это я, Юрий, — повторял он одни и те же слова, стараясь пробудить эти застывшие глаза.
Ганна молчала. Ей было все безразлично: она просто не понимала, кто сидит перед ней. Ни одно воспоминание не ожило в ее мозгу.
Юрий легко обнял ее за плечи, приблизил глаза к ее глазам, словно взглядом своим стараясь войти в глубину этой сломленной недугом, искалеченной души. Ганна спокойно лежала в его объятиях; ее равнодушие, отчужденность были до ужаса страшны, доводили до исступления.
Крайневу вдруг захотелось позвать кого-нибудь на помощь. Еще миг, и он сам обезумеет от охватившего его отчаяния. Но он никого не позвал, снова сел на прежнее место, все еще не теряя надежды как-нибудь пробудить эти затуманенные глаза.
— Неужели ты все забыла, Ганна? — лихорадочно, напряженно шептал он. — Неужели забыла наши встречи, забыла, как мы прощались с тобой? Неужели ты больше не любишь меня?
Он и сам понимал, что говорит не то, что следует, но иных слов не находил. С каждым мгновением на душе его становилось все тяжелее, а надежда на перелом в состоянии Ганны понемногу угасала.
— Неужели ты и песенку нашу забыла, нашу прощальную песенку?
И он тихонько запел песенку, которую часто напевал в те далекие счастливые времена.
«Їхав козак на війноньку: прощай, — казав, — дівчинонько», — тихо зазвучало в белой палате.
Уже не веря ни в выздоровление Ганны, ни в возможность счастья на этом свете, Крайнев все напевал песню и, не отрываясь, смотрел в глаза девушке…
И Ганка, которая до сих пор сидела на стуле какая-то вся притихшая, слушая песню, вдруг выпрямилась, села ровно. Это было настолько странно, что Крайнев отшатнулся и перестал напевать. Но песня не оборвалась. Ее едва слышно, не голосом, одним дыханьем, подхватила Ганна. Выражение ее лица не изменилось, но песня лилась из полуоткрытых губ. Юрию показалось, что какая-то мысль появилась в ее взгляде.
Вошел профессор, послушал, как поет Ганна. Волнение и удивление отразились на его лице.
— Что-то изменилось, — тихо сказал он, — и во всех случаях это хорошо.
— Ты узнаешь меня, Ганна? — все еще не теряя надежды, допытывался Крайнев.
Смарагдовые глаза глядели все так же безучастно. Юрий снова обнял Ганну за плечи.
— Узнаешь?
— Пустите! Пустите! — вдруг закричала и забилась в его руках Ганна. — Пустите!
Она металась по палате, вырвавшись из рук Крайнева, и кричала, будто ей угрожала смерть.
— Выйдите, — приказал профессор и позвал санитаров.
Крайнев послушно вышел, и в кабинете профессора сел рядом с Валенсом, ожидая врача. Тот вернулся не скоро, но в его взгляде Валенс прочел удовлетворение.
— Что-то все же изменилось, — сказал врач. — Не будем делать поспешных выводов, но всякая перемена в таком состоянии — к лучшему.
— Мне можно будет приходить к ней каждый день? — спросил Юрий.
— Не знаю, каждый ли день, — ответил врач, — но завтра я попрошу вас прийти.
Сумрачный, грустный, вернулся Крайнев в институт. Валенс не тревожил его. Инженер углубился в работу, стараясь найти забвение, но оно не приходило. Мысли его то и дело возвращались к белой палате, и перед глазами неотступно стояла Ганна; невидящими глазами смотрит она на Крайнева и тихонько поет. Видение это было настолько мучительным и болезненным, что от одного такого воспоминания можно было сойти с ума.
На следующий день Крайнев пришел в больницу измученный, весь черный от бессонной ночи.
— Ну, знаете, — сказал врач, — если так переживать каждое свидание, то неизвестно, кого раньше придется лечить — Ганну Ланко или вас?
Крайнев не реагировал ни на эти слова, ни на приветливую улыбку.
— Что с ней? — спросил он.
— Думаю, что больную Ганну Ланко удастся спасти, — уверенно сказал доктор. — Ваш вчерашний приход не прошел даром. Сейчас у нее очень высокая температура. Вам, пожалуй, не следует к ней заходить.
— А я думаю, что следует.
— Может быть, и так, — согласился доктор. — Попробуем.
Они опять зашли в палату. Ганна лежала в постели. На тихий скрип двери она пошевельнулась, посмотрела ка Юрия Крайнева и вдруг закричала:
— Не хочу! Не хочу!
— Это я, Ганна, это я! — бросаясь к больной, сказал Юрий.
Тяжелые рыдания в это мгновение вырвались из груди Ганны. Словно судорогой сводило все ее тело, сжимало грудь.