Вира в это время, уединившись в консервационном отсеке, пыталась сообразить. всё ли она сделала как надо, чтобы уберечь "Клён" и Шурика от заражения, не допустила ли какой-нибудь непростительной ошибки. Но сознание ей плохо подчинялось, мысли бестолково путались. Она с трудом могла связывать их. Вире становилось всё хуже. Болезнь быстро развивалась. Порой девушка впадала в забытье, но когда в голове прояснялось, она снова начинала думать об Александре, о погибшем командире.
"Шура, прошу тебя, передай материалы на Землю, спаси того человека. Пусть не я, но он-то должен остаться жить... Неужели всё напрасно, напрасно погиб Герман?.. Ты прости меня, милый мой, прости, что я люблю не тебя, а Германа. Я так часто мучила тебя, но я ничего не могла с собой поделать. Я не могла тебя полюбить..."
- Почему ты молчишь? Что ты так смотришь на меня? - вопросительно обратилась Вира к Александру, видя, что тот стоит у стены отсека и, не мигая, смотрит на неё. - А как ты сюда попал? - спохватилась вдруг она. - Ко мне невозможно проникнуть, всё заперто!
Немая фигура Шурика продолжала неподвижно стоять и смотреть.
- Что ты делаешь! - её сердце разрывалось от страха за навигатора и собственного бессилия оградить его от неминуемого заражения. - Почему ты здесь!?
Затем всё исчезло, наступил мрак. Когда Вира снова открыла глаза, вокруг было по-прежнему пусто. Она вытерла ладонью мокрый лоб. Значит ей показалось, что Шурик находился здесь. Это просто бред. Конечно, бред. Снаружи в консервационный отсек сейчас никто не может войти. Вира немного успокоилась.
Потом она ещё ни один раз видела, как Александр стоял около стенки напротив неё. Иногда появлялся отец, такой же, каким он был на экране связи во время последнего Звёздного Часа. Вира пыталась рассказать ему, что с ней произошло, пожаловаться, попросить у него помощи, но он как будто не слышал, только ласково улыбался в ответ.
Так продолжалось довольно долго. То Вира приходила в себя и озирала привычную обстановку отсека, то снова в её разгорячённом мозгу возникали образы близких ей людей. Температура ещё больше повысилась, своего тела Вира уже почти не ощущала. Оно представлялось ей печью, в которой неистово бушевал огонь.
Сколько времени прошло, она не знала. Вира давно потеряла ему счёт. Казалось, что пронеслись многие сутки, на самом же деле всего несколько часов назад девушка скрылась в этом помещении. Теперь с каждым прояснением сознания Вире становилось всё более жутко. У неё появлялся безотчётный непреодолимый страх. Она временами уже малодушно начинала жалеть, что не осталась с Шуриком, но тут же, опомнившись, злилась на такие свои мысли. О том, чтобы выйти из консервационного отсека, Вира даже думать себе запретила. Она понимала, что рано или поздно всё кончится. А это случится скорее рано, чем поздно. Зрение у неё восстанавливалось сейчас всего на несколько минут. Промежутки негативного восприятия стали слишком длинными. Скоро Вира не сможет видеть совсем и тогда... наступит конец. Так должно быть по известным ей признакам.
И девушка решила не ждать пассивно, что будет дальше. Она стала внимательно следить за своим состоянием и попыталась записывать всё, что с ней происходит, с её телом и сознанием, что она видит и ощущает. Это занятие как-то даже отвлекало от навязчивого страха и отчаяния. Вира, как могла подробно, записывала все стадии, по которым развивалась её болезнь. Она знала, что эти записи потом найдут, и была уверена, они помогут в лечении эпидемии. Пусть будет хоть какая-то польза от её смерти. Вира радовалась мысли, что отец останется доволен своей дочерью, будет благодарен ей. Писать было очень трудно, но она заставляла себя делать это, пока возможно, пока потерявшие чувствительность пальцы нащупывают клавиши записной книжки, пока глаза способны хоть немного видеть.