– Что я сижу, – вдруг очень серьезно сказал он. – Вы уже замерзли. И есть, наверное, хотите?
– Угадал.
– Пойдемте, – Тиль вскочил и схватил меня за руку, нарочито небрежным движением. – Быстрее! Спрячетесь у нас в комнате.
– А как пройдем часового? – полюбопытствовал я.
Тиль заулыбался.
– Дежурный – Фаль. Он не скажет. Думаете, как я сюда ночью прошел?
– Телекамеры. Тиль, мальчик, весь интернат проглядывается.
– Мы знаем, – гордо сказал Тиль. – Только у нас сейчас нет постоянного Наставника. У нас был, очень, очень хороший! Наставник Пер. Только он уехал, и его пока не заменили…
Точно.
Они еще не нашли Пера!
И странно – я опять не ощутил раскаяния. Наоборот – гордость. За то, что в образе Пера ухитрился за час заслужить такую репутацию.
– А временные Наставники, они так, изредка поглядывают… у нас все продуманно, чтобы не смотрели, когда мы не хотим. Честное слово! Вас никто не увидит!
Я слишком устал, чтобы не верить его словам. Да и вцепившийся в меня Тиль явно не собирался уходить один.
– Ладно. Уговорил.
– Только быстрее, – повторил Тиль. – Скоро Фаля сменят, надо успеть проскочить…
Глава 6
Я постоял под душем, с наслаждением ощущая по-настоящему горячую воду. Хорошо бы ванну принять, но чего не предусмотрено – того не предусмотрено. Только поддон на полу. В жилище Ника такого аскетизма не было. Наверное, детям вредно принимать ванну?
На маленькой полочке лежали четыре одинаковых куска мыла и четыре флакона шампуня. Жидкость в каждом была израсходована до одинакового уровня. Я представил себе Тиля, тщательно отмеряющего положенный колпачок шампуня, и покачал головой.
Свою одежду – прошедшую со мной все испытания еще с планеты зеленых экологов, я забросил в люк стиральной машины. Ример, кстати, обходился без нее. Видимо, считается, что взрослые относятся к одежде аккуратнее и в частой стирке не нуждаются…
Через полчаса я был вполне благопристоен и уже никак не походил на подземного духа. Одежда, несмотря на подозрительное громыхание стирального агрегата, выстиралась и почти высохла. Перебросив Зерно в левую руку, я оделся. Зерно, конечно, мешало. Но выпустить его я не мог.
Ну прими же ты решение, Ник Ример!
Отдай свой мир Тени – или отпусти меня!
Ник молчал.
Вздохнув, я пригладил волосы и вышел из санитарного блока.
Комната, где жили самые трудные воспитанники интерната «Белое море», понравилась мне еще при первом визите, в обличии Наставника Пера. Весь этот средневековый антураж, старательно воссозданный четырьмя пацанами: «соломенный» ковер на полу; светильники со старательно спрятанными лампочками; вязанная штора на окне; стол и кровати из грубого дерева…
Вся четверка сейчас сидела на одной кровати, ожидая меня. Фаль вернулся с дежурства и его уже, видно, ввели в ситуацию. Действительно, невозмутимый мальчик. Когда мы с Тилем выходили из оранжерейного купола, он даже глазом не моргнул. Покосился на Тиля, приложившего палец к губам, и уставился на противоположную стену…
– Все в порядке, – сказал кудрявый светленький мальчик. – У нас есть старые записи системы надзора. Такие, где мы спим… Они сейчас и транслируются. Если кто-то решит посмотреть, то ничего не заподозрит.
– Спасибо, Грик. Я верю.
Усевшись на полу, я выжидающе посмотрел на детей. Ну, спрашивайте.
Ребята переглянулись.
– Откуда вы нас знаете? – спросил Грик.
– Мы уже знакомились, мальчики. Неделю назад.
Недоуменные взгляды.
– Мы говорили о принятии решения. О том, что порой судьба мира зависит от одного человека…
– Наставник Пер? – вдруг спросил Тиль. – Это вы, Наставник?
– Не верю! – резко сказал Грик. – Нет!
– А я верю! – Тиль соскочил с кровати, метнулся ко мне и пристроился рядом, схватившись за руку. – Вот!
Он просто на ласку напрашивался. Для него не имело значения, вру я или говорю правду, лишь бы можно было считать меня Наставником… Я потрепал его по голове, свободной рукой, в которой не было Зерна, и сказал:
– Ребята, давайте я с вами посоветуюсь. Больше вроде не с кем. Да и… в конце концов – вам жить. Это ваш мир. Я сам не вправе…
– Рассказывайте, – согласился Фаль. – Наверное, это будет очень интересно.
Он тоже соскользнул с кровати и лег на пол. И не рядом со мной, и не в стороне. Грик и Лаки остались сидеть, даже подвинулись друг к другу. Ну вот, нормальное разделение группы при нестандартной ситуации.
– Только вы меня не перебивайте, – попросил я. – Мне и так будет трудно. Выслушайте, а потом спросите, если что-то непонятно.
Кивнули все. Даже двое скептиков.
– Я человек. Но человек с другой планеты. Мы менее развиты в техническом отношении, но тоже летаем в космос…
Я рассказывал как можно короче, как можно суше. Нельзя же превращать рассказ в лекцию на всю ночь. А сказать надо было так много… Про Землю, где до сих пор, в каком-то смысле, их любимая Крепостная Эра – пусть мы и научились летать между звезд. Про Конклав, сковавший сотни цивилизаций неумолимыми законами. Не со зла, конечно… скорее из жестокой необходимости. Про то, что появление Геометров в нашем космосе породило у Слабых рас надежду – и я, в обличье погибшего регрессора Ника Римера, отправился на разведку…
Они поверили не сразу. Я видел, как медленно меняются их лица, как по ним пробегают то удивление, то восторг от моей фантазии, то потрясенное понимание, что сказанное – правда. Может быть, мне помогла их детская доверчивость. Может быть – они почувствовали, что я не умею врать. Лаки слез с кровати и сел рядом. Последним сдался Грик. Зато сдался бесповоротно – сел рядом и обнял меня за плечи. Прошептал, легко переходя на «ты»:
– Мы тебе поможем, регрессор Петр! Вы будете нашими друзьями! И Конклав мы тоже научим быть друзьями!
Он уже чувствовал себя не маленьким мальчиком, живущим под неусыпным присмотром, а отважным регрессором…
Я не стал спорить. Я начал рассказывать про то, каким увидел их мир. Вначале – глазами Ника Римера, лишенного памяти. Потом – как человек Петр Хрумов.
Ребята задергались.
Наверное, я был жесток. Но если болезнь запущена, то приходится обращаться к хирургу.
– Тюрьмы и концентрационные лагеря – они у нас тоже были. Даже сейчас… есть. Только санаториями мы их не называем.
– А что же делать, если человек болен? Если он злой? Если он мешает другим, если может убить! Мы же не маленькие, мы знаем, что всякое бывает! – крикнул Тиль, заглядывая мне в глаза.
– Не называть это болезнью, – просто ответил я.
Я рассказал про Гибких Друзей, с одинаковой охоткой пожирающих рыбу и людей. Десятком фраз я разнес в пыль все то розовое здание Дружбы, что старательно возводили Наставники. И понял, что с этим пора завязывать. У Тиля снова были мокрыми глаза, у невозмутимого Фаля дергалось веко.
Не хирург я. Мне самому больно.
Я перешел на Тень. Не стал говорить про предательство своих друзей – это только наше дело, в конце-то концов. Рассказал про бесконечные цепи миров – миров, занятых войной, миров, занятых любовью, миров, занятых земледелием… ковырянием в носу… переливанием из пустого в порожнее… постижением непостижимой истины…
– Все, что угодно? – спросил Грик.
– Да.
– А если того, чего я хочу, нигде нет?
Это, похоже, был не совсем абстрактный вопрос. И я ответил на него как можно убежденнее:
– Найдется что-то очень близкое. Ну… или найдется пустой мир. Для тебя одного.
– Для меня одного – не хочу…– мрачно ответил Грик. – Но тогда получается, что Тень – это вовсе не плохо?
– И не хорошо, и не плохо. Это…– я вдруг нашел нужный образ. – Это словно фильтр. Как в вашем водоводе. Только там он для мусора, а в мирах Тени Врата служит фильтром для людей. Сразу видно, кто чего стоит. Кому что нужно. Отсеивает, разбрасывает – кого на войну, в кровавую баню… причем каждого – на правую сторону. Кого стихи сочинять под звездным небом, пока не надоест. Беспощадный фильтр, ребята. Такой пройти не каждому по силам. Может быть, человек и справился бы с собой, не превратился ни в тирана, ни в подлеца. Только Тень – она любому рада помочь. У нее-то как раз никакой этики нет и не было никогда…