ТОВАРИЩИ Александра пришли с ним проститься. Были лейтенанты и в летной форме, и в общевойсковой, и в штатском платье. Похоронили, помянули... Долго бродили по улицам и набережным родной доброй Твери. Все, казалось, до мелочей знакомо, а теперь вот открываются какие-то не замеченные прежде подробности, явно видится скрытое раньше. Александр Сергеевич Пушкин на берегу Волги грустнее обычного. Гранитный столб, установленный над могилой революционеров, надписан, оказывается, корявонелепо — “Павшим борцам за мировой Октябрь”... Для Саши октябрь мировым не стал.
Какими бы маршрутами ни бродили по Твери суворовцы-кадеты, они непременно окажутся у своей альма-матер. Напротив суворовского училища — уютный сквер, где дедушка Крылов снисходительно глядел на военных мальчишек, рассевшихся на скамейках между персонажами классических басен. Как-то в училище им заново открыли Ивана Андреевича Крылова. Оказалось, что отец у него был старым служакой — рядовым, каптенармусом, ротным писарем, прапорщиком, а вышел в отставку капитаном, после чего служил председателем губернского магистрата в Твери. “Наш человек”, — сказал тогда кто-то из суворовцев, может статься, и Сашка Михайлов.
Двести лет назад написал Крылов свое “Рассуждение о дружестве”, которое заботливо напомнили суворовцам в училище и которое в душевной памяти какой-то след оставило. Вот когда вспомнилось, на похоронах: “Некоторые думают, что смерть разрушает все обязательства, и малое число людей умеют быть друзьями умерших, хотя великолепнейшее украшение на наших похоронах суть слезы наших друзей и приятнейшая нам гробница — их сердца; не думай, однако ж, чтоб слезы, проливаемые на погребении твоего друга, были последним знаком твоей к нему горячности: ты еще останешься обязанным его имени, славе и дому, он должен жить в твоем сердце, в твоем воспоминании, в твоих устах похвалами и в твоих поступках подражанием его добродетелям”.
Как хорошо, что в “кадетском монастыре” — Тверском (Калининском) суворовском училище всегда находились люди, похожие на генерала Перского, кто подвижнически, самоотреченно пестовал ратников России между парадами и боями. Один совсем не по-книжному рассказывал о войне, другой для пользы смотрел чуть шире программы, третий был просто примером для подражания. За успеваемость боролись, и если Саша Михайлов в отличниках не ходил, это вовсе не означает, что он был неучем и “немогузнайкой” — кадетская тройка равна пятерке в теперешних наших “средних” школах. Суворовцы с военной уже хитростью брали вершины в науках во время экзаменационных баталий. “Разведчики” звонили в дальневосточный Уссурийск, где боевые товарищи сдавали экзамены на несколько часов раньше. Вызнав темы сочинений, взвод, накрывшись одеялами, перебирался ночью из спального помещения в класс, где готовил, к примеру, “Грозу”. Гроза являлась в лице дежурного офицера — громы и молнии были совсем незлобивые, нестрашные. Страшнее было другое — наутро, на экзамене, “Грозы” среди предложенных тем не оказывалось вовсе...
Кадетские будни разве забудутся: “десятка” на лыжах, выезд в летние лагеря, подготовка к параду в Москве. Это апофеоз, в поту и мозолях. У каждого третьего-четвертого в перчатке была ампула с нашатырем — иногда становилось плоховато от переутомления, перевозбуждения и... от фуражки, стискивающей голову. Но все приходило в норму, все эксцессы заканчивались вовремя, перед самым-самым прохождением. По Красной площади они шли, как летели. Знаки участников военного парада — первые заслуженные награды. Ими гордились. Как суворовским знаком, что вручен был вместе с аттестатом зрелости.
ИЗ ОКОН “кадетского монастыря” вид на Памятник Победы. На прибрежном откосе — Вечный огонь. На кованой меди — “Слава героям”. У подножия цветы. Вот и еще красные гвоздики кладут — приехала свадьба. Красные гвоздики. Точно такие же, какие положили мы на могилу Саши. Рядом еще один Герой России упокоился — сержанта Владимира Елизарова привезли в Тверь с печально знаменитой 12-й заставы. Российский парень погиб на таджикско-афганской границе. То же недоумение: “За что?” — терзает еще одну безутешную мать.
... Лена, сестренка, не решается назвать Сашин любимый ансамбль, любимую песню. Следил за переменчивой музыкальной модой. Только вот среди документов молодого лейтенанта почему-то лежал листок со словами печально-героического давнего вальса: Тихо вокруг. Сопки покрыты мглой.
Вот из-за туч блеснула луна,
Могилы хранят покой...