И даже не спросила, может, я люблю ее. Может, с женой разведусь прежде, чем поехать на Зюльт. Навсегда.
– Я не хочу тебя больше видеть. Уходите, Леонид Ильич.
Легко слышать «уходите» человеку, у какого ноги почти не ходят.
И, вдогонку:
– Если хочешь выкинуть меня из этого мудацкого дворца, выкидывай скорее! Все равно он пустой и холодный. Тут привидения ходят. Кто-то кашлял третьей ночи. А вчера тараканов целый полк из-под кухни вылез, блядь. Я так орала, что соседние дома чуть не проснулись. Я лучше в Кишинев вернусь, чем здесь останусь!
Генерал подал пальто, а полковник – руки.
Леонид Ильич ничего не заметил и не подчеркнул, а только вышел из дома Горького.
На вечерний снег. Сел в машину. Поехали – и в Заречье.
Но я подумал. Нельзя ведь допустить, чтобы кто-то даже пытался или там надеялся диктовать свою волю первому в мире социалистическому государству. Особенно, что касается США.
Милосердие наше огромно, а силы неисчислимы. Четыре миллиона только советских войск. А с Варшавским договором – бездна и прорва.
Я решил.
Мы поможем Афганистану. Как они просят. Капиталистический реванш отменяется. Войдем в Кабул. О, запомнил. Я сам туда поеду и выступлю на балконе. И народ зайдется от радости, как дети на новогоднем утреннике.
А потом мы отправимся в Индию. Там нас тоже ждут. И мы еще дойдем до Ганга, и мы еще умрем в боях, чтоб от Японии до Англии сияла Родина моя. Я стихов не знаю, но в юности пяток-десяток выучил. Вот это вот зазубрил. Маяковский, что ли? Неважно.
И Нобелевскую премию мира я получу. Потому что я установил мир в Европе. Прочные границы. Никаких войн. А Афганистан – он не в Европе. И Индия тоже.
Но если даже так и не получу – не беда. За Афганистан мне орден Победы дадут. Это гораздо круче.
А что за Индию дадут – даже представить страшно.
И, конечно, в этот самый ответственный момент истории я не могу бросить все на произвол судьбы. Я должен остаться главой Советского государства и довести дело до конца. До самого конца.
Сестра Любка против войны, но я ей объясню. Она думает, будет много крови. Не будет. Афганцы еще выбегут нас приветствовать. Они мирные люди. И с индусами договоримся.
С Олимпиадой пролетим? Миллиарды сэкономим. Народу сапоги купим.
Мы – ядерная сверхдержава, и нам не пристало робеть. Лажовые академики, что в наших распределителях отовариваются, – не помеха нам. Ни секунды.
Кому позвонить – Александрову или Черненке? Черненке, конечно. Какой Александров?
– Костя, слушай. Извини, что поздно. Завтра на десять утра – срочное совещание у меня на даче. Андропов, Устинов, Суслов, еще Громыко. Ну, и ты подходи заодно, ясное дело. Подъезжай. Передай им всем прямо сейчас: по Афганистану я все одобрил. А Суслову скажи отдельно – я весь план по Афганистану утвердил в полном объеме. В полном. Весь. Ты меня понял?
Вот уже Триумфальная арка. Мы такую же в Дели поставим, на главной площади, перед мавзолеем, в ознаменование нашей великой Победы. Придет русский человек прямо в Индию, никуда не денется. Мечтал – и придет. Для того я здесь столько лет и надрываюсь.
И Храм еще восстановим. На месте бассейна «Москва». Вот увидите.
Жидовской бричкою несся черный лимузин верховного главнокомандующего по леденеющей Москве, и спасенные христианские младенцы разлетались от него всем хлопотом белых крыл.
Покаяние
Пьеса в двух действиях
Игорь Тамерланович Кочубей, 50–55 лет, премьер-министр на пенсии.
Мария, она же Марфа, его жена.
Борис Алексеевич Толь, 50–55 лет, президент Корпорации вечной жизни.
Евгений Волкович Дедушкин, 75–80 лет, президент Академии рыночной экономики, профессор.
Гоцлибердан.
Пол Морфин, 37 лет, иностранный журналист.
Анфиса, она же Ноэми, 20 лет, переводчик.
Первое действие
I
Мария.
МАРИЯ. Он повадился вставать в шесть утра. Встает, пьет водку до девяти, потом снова ложится. А мне же на работу. Он думает, что я сплю. Но я не сплю. Я все вижу и слышу. Я не могу спать, если он сидит в столовой. И пьет. Я тоже живой человек. На работу. Уже полдевятого. Господи ты Боже мой…
Кочубей.